Страница 53 из 91
"...Женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью" (Кривцову, 10 февраля 1831). "Но ты останься тверд, спокоен и угрюм". Сонет строится как оборонительное укрепление, долженствующее защитить "будущность": мой дом - моя крепость; в то же время его вызывающая интонация ("Поэт! не дорожи...") связана с надеждой на обеспеченность и защищенность личного "тыла". Ведь перед нами не абстрактная и для всех годная поэтическая декларация-манифест - это личная лирика, ее автор и герой - один такой на свете, один - автор "Пророка". Как жить такому поэту дальше, как иметь силы жить дальше, будучи пророком, но оставаясь поэтом,- попытка решить эту проблему и есть сонет "Поэту".
Попытка эта упирается, повторяю, чуть ли не в монашеский идеал подвижничества. Впрочем, слову "подвиг" придан в сонете эпитет "благородный" в том оценочном смысле, который понятийному лексикону христианства чужд. "Система ценностей" сонета выведена из "Пророка", но художественная органика сонета, горделиво-аполлоническая пластика, твердость антично-стоического толка от "Поэта".
И в финале сонета треножник дельфийской пифии - рядом с библейским алтарем, на котором библейский "огонь горит". Этот огонь - третье пламя, горящее в лирике этого года:
Твоим огнем душа палима
И делишь наконец мой пламень поневоле
...алтарь, где твой огонь горит
Три языка пламени, конечно, не слиянны. Но и не раздельны.
На следующий день, 8 июля, мы попадаем в обстановку опять же чуть ли не затворническую: "В простом углу моем, средь медленных трудов... Пречистая и наш Божественный Спаситель... под пальмою Сиона".
"В... углу" обычно бывает икона. Но тут не икона - картина; и "Пречистая" - не Богородица, а "Мадона". Сонет, это ясно, наследует тему "рыцаря бедного", которому "Несть мольбы Отцу, ни Сыну, Ни Святому Духу ввек Не случалось...", но который обходным, так сказать, путем был все же "впущен" "в Царство Вечно" милостью "Пречистой", оценившей его веру ("верен сладостной мечте") и любовь. Этот обходный путь повторен в последнем терцете сонета: "Исполнились мои желания",- говорится во множественном числе: стало быть, очевидно, Творцом ниспосланный вместо "картины" дар, "моя Мадона", жена, вмещает в себя все.
Через несколько месяцев сонет напечатан; цензура отнеслась к нему спокойно (может, именно потому, что - не икона, а картина, не Божья Матерь, а мадонна) - чего нельзя сказать о многих читателях прошлого и настоящего; бывают самые жесткие мнения, притом не только духовного, но и художественного порядка: "Неудача языковая неизбежно влечет за собой неудачу структурно-композиционную; если во второй строфе говорится о желании (одном!) лицезреть картину с Пречистой и Божественным Спасителем, то в заключительном пассаже сообщается об исполнении желаний (многих? всех?) о Даровании Поэту образа Мадонны в лице возлюбленной жены. Что происходит в таком случае с образом Спасителя? Куда он исчезает и на кого накладывается? О пульсации в слове "желания" навеянного любовной лирикой и опасного в данном случае смысла говорить не приходится" (Александр Архангельский. Огнь бо есть. Словесность и церковность: литературный сопромат. - "Новый мир", 1994, №2, с.232. - В.Н.).
Насчет "неудач" сказано явно неудачно, и "желания" рассмотрены с действительно "опасной" в данном случае специфической заинтересованностью; вообще, попытки прямых наложений "церковности" на "словесность" (пользуясь словами из подзаголовка цитированной статьи) бывают поистине "опасны", дискредитируя, а подчас и забрызгивая грязью и ту и другую, а заодно того, кто пытается такие наложения делать,- и не затрагивая Пушкина: он-то всегда сам производит с собою расчет. Как это объяснить?..
Глубина проникновения Бога в его жизнь и судьбу, в его труд, а может быть, в каждый его шаг и ответная глубина его религиозной интимности, сказавшейся в этих вот стихах, в этом сонете,- неимоверны и на языке мирском, на языке светского художества, невыразимы. А он все же дерзает выразить - и дерзость эта также неимоверна: до кощунственной фамильярности. Он никогда не декларировал стремления "дойти до самой сути", но он почти всегда до нее доходил. Его влечет дойти до нее и здесь - видимо, это было сильнее его.
И в выражении сути на грубом и немощном человеческом языке он отважился перешагнуть тот порог иного мира, ту грань иноприродности, которые так, таким вот образом перешагивать - метафизически опасно; как физически опасно совать руку в огонь (чей образ трижды посещает его в лирике этого времени). Осуждать этот шаг, "критиковать" или вообще оценивать его и то, как он сделан,- это похоже на реакцию священника, который в ответ на известие Андрея Карамзина: "Александр Сергеевич Пушкин убит на дуэли!" - воскликнул: "Как же это можно-с, ведь дуэли запрещены-с" ("Последний год жизни Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники". М.,1988, с.528. - В.Н.).
"Оценивать" пушкинскую дерзость не имеет смысла потому, что "оценка" в данном случае была произведена самим поэтом; точнее, его интуицией. Творческим гением.
Сонеты "Поэту" и "Мадона", как уже сказано, написаны подряд, 7 и 8 июля; после них два месяца - ничего.
Первое, что возникает ровно через два месяца, 7 сентября (пятый день в Болдине),- "Бесы".
Первый приступ к ним был осенью прошлого года, и сначала стихи были о каком-то "путнике", они то шли, то плутали, меняли размер, снова меняли и наконец где-то на "одичалом коне", сами, как кони, стали,- и он оставил их. А вот теперь они вернулись.
Много лет назад я попытался бегло проследить, как он стремится указать набрасывающейся на него "бесовской" теме другую дорогу, направить ее по ложному следу, умалить ее лиризм. Личную тревогу он пытается то передать "путнику", то разбавить безличным "мы" ("едем, едем"), то аранжировать в фольклорном, сказочном духе, да еще под названием "Шалость". Но тема все же настигла его - как хандра, что "Поймала, за ворот взяла" (восьмая глава романа заканчивается тоже здесь, в Болдине),- "и стихи стали такими, какими единственно могли стать... "Шалости" не вышло" [См.: "Поэзия и судьба". М.,1987, с.222 (М.,1999, с.187). - В.Н.].
Впрочем, тогда я не сообразил вспомнить зловещий смысл народного словоупотребления: разбойники "шалят", нечистый тоже "шалит". Вот это-то как раз осталось в стихах: "скачет", "толкает" (вариант: "кувыркаясь толкает"), "играет", наконец "Дует, плюет на меня".
Последнее особенно замечательно. Бес пародирует таинство крещения, при котором иерей, в частности, говорит крещаемому: "Дуни и плюни на него" (сатану). А тут - наоборот: он - "на меня".
А дальше - юмор совсем уж изуверский: такой, что я, только расслышав его, но еще не совсем поняв (См.: "Поэзия и судьба". М.,1987, с.163 [и 136]. - В.Н.), ужаснулся:
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
Это какой же такой "домовой"? Не тот ли:
Поместья мирного незримый покровитель,
Тебя молю: мой добрый домовой,
Храни селенье, лес и дикий садик мой,
И скромную семьи моей обитель!
("Домовому", 1819)
Это его хоронят накануне женитьбы автора?
И какая еще такая ведьма, выдаваемая замуж в преддверии бракосочетания автора не с кем-нибудь - с Мадоной!
Он написал: Мадона, а услышал: ведьма.
Неужели это - про нее, про ту, с которой его "важный брак... пред алтарем... соединит"?
Нет, конечно, не про нее.
А "Пречистая" ("Моя мадона") - про кого?
Два месяца назад, 8 июля, он сунул руку в огонь. И как только, спустя два месяца, взялся за стихи, его обожгло: вот тебе Бог, а вот - порог (а не в стихах - не обжигало: в письмах и быту он и позже называл ее "мадоной" - см. письмо к ней около (не позднее) 30 сентября 1832 года. - В.Н.).
19. Болдинская осень
На следующий день после "Бесов", 8 сентября (день в день два месяца после "Мадоны"), он пишет "Элегию" ("Безумных лет угасшее веселье"). Здесь - вершина его смирения, без малейшей примеси стоицизма, смирения подлинного и потому о цене своей умалчивающего; благодарного и готового благодарить за любое "наслажденье" как за милость ("Всякая радость будет мне неожиданностью").
Когда-то (см.: "Поэзия и судьба", глава "Предназначение". - В.Н.) я сопоставлял "Элегию" с "Желанием" ("Медлительно влекутся дни мои", 1816) - стихотворением, с которого начался собственно Пушкин. Собственно Пушкин начался с того, что стал расти внутри этого стихотворения, как Гвидон в плывущей по морю бочке; стал меняться на протяжении текста.