Страница 52 из 91
И дальше следует пламенное покаяние:
Кляну коварные старанья
Преступной юности моей,
И встреч условных ожиданья
В садах, в безмолвии ночей.
Кляну речей влюбленный шепот...
и проч.
Два пушкинских, обращенных к Н.Н., стихотворения параллельны двум подряд батюшковским. И сами они идут почти подряд. Между ними ("Нет, я не дорожу..." и "Когда в объятия мои") - всего четыре завершенных стихотворения.
Из них два - "на случай" (эпиграмма "Не то беда, что ты поляк" и "Новоселье"), одно - монументальное "К вельможе", где автор в своем орлином полете над всею Европой и ее историей не забывает все же о "прелести Гончаровой", и одно... странное, особенно в том контексте, который я здесь пытаюсь обрисовать; да и вообще какое-то не очень для Пушкина характерное.
18. Три сонета
И называется оно занятно: "Сонет" - с подзаголовком "сонет". То есть - и само сонет, и посвящено сонету, и ничего другого автор не хотел. Стихотворение превосходное: мастерское, безупречно респектабельное. Как на экзамене. О стихах, о стихотворной форме. О том, какие замечательные люди этой формой пользовались: семь поэтов, от "сурового Данта" до друга Дельвига. Один изливал в сонете "жар любви", другой облекал им "скорбну мысль", третьему эта форма необходима, "Когда вдали от суетного света Природы он рисует идеал" ("Суетного" - "рисует" - эффектно, но в общем строфа не из самых у Пушкина вдохновенных), и т.д. Красиво, стройно, точно и парадно-фрачно. Уверен: стихи эти никому не приходило в голову читать публично вслух, с эстрады.
Особенно это относится к двум катренам. В терцетах что-то немного меняется, голос теплеет. В заключительном теплота струится вокруг - конечно - имени Дельвига: какая-то домашность в строке "У нас еще его не знали девы", а рядом оттенок трепетности: "Гекзаметра священные напевы". Но вот предыдущее трехстишие, о Мицкевиче:
Под сенью гор Тавриды отдаленной
Певец Литвы в размер его стесненный
Свои мечты мгновенно заключал.
Эти строки как-то уж совсем выделяются - тем более после аккуратного четверостишия о том, как "Вордсворт его орудием избрал",- выделяются ощутимой вибрацией интимности, непринужденности - словно вдруг развязался скованный язык - и в то же время доверительной недоговоренности; это единственное в сонете место, где содержание не равно тексту, перерастает его, в нем что-то происходит - но что?
Конечно, и "певец Литвы" звучит в этом контексте с явной задушевностью (отсутствующей в "творце Макбета"), и "Таврида" (Крым) - не просто география, а часть жизни - и своей, и автора "Крымских сонетов"; и "мгновенно заключал" навеяно восхищенной памятью об импровизациях Мицкевича,- все это так, все дает теплоту интонации, входит в ее состав - но где сам источник этой теплоты, очевидной и вместе таинственной? Стихи-то - не о Тавриде, не о Мицкевиче; они о сонете, о стихотворной форме, и источник вибрации должен быть где-то здесь...
Не здесь ли: "...в размер его стесненный Свои мечты мгновенно заключал"? Ведь и в самом деле: в сонете, посвященном сонету, сам сонет как форма до сих пор только называется, но никак не характеризуется, и в этом некая почтительная отчужденность; и только в одном этом месте отчужденность пропадает, автор мягко, чуть ли не нежно, прикасается к предмету, который воспевает: вот он, мол, какой, сонет, "...размер его стесненный...".
Я некоторое время кружил вокруг этого места, ощущая, как в детской игре: тепло, тепло... И вдруг сразу стало горячо:
Певец Литвы в размер его
стесненный
Свои мечты мгновенно заключал Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю
.....
Безмолвно от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкий...
В том локальном лирическом пространстве, которое образуется в эти месяцы всего несколькими стихотворениями и овеяно темой любви к Н.Н., такое не может быть случайным. Я не к тому, что совпадение сознательно: просто о любви он говорит языком поэзии, а о поэзии - языком любви: тоже своего рода "песнь песней". То, что происходит на белом листе бумаги, обдает пламенем интимного акта или объятия, а "другие милые... черты" музы просвечивают в образе невесты так же неоспоримо, как в "барышне уездной" или "неторопливой" княгине.
Так, может быть, из этих интимных глубин поэзии-любви, любви-поэзии и выплыла тема сонета - строгой и изысканной стихотворной формы, которая есть образец сочетания свободы с самоограничением, полета чувств с порядком в мыслях, вдохновения с трудом и расчетом; формы, требующей от стихотворца того же, чего от мужчины требует супружество? Формы, таившей себя в онегинской строфе и вдруг выступившей открыто, со скромной парадностью сватовства?
"Чем кончился "Онегин"? - Тем, что Пушкин женился" (Анна Ахматова. О Пушкине. Статьи и заметки. Л.,1977,с.188. - В.Н.).
Чем кончается лирика Пушкина-жениха перед творческим и жизненным (в преддверии свадьбы) рубежом Болдинской осени?
Двумя сонетами подряд: 7 июля - "Поэту", 8 июля - "Мадона".
И дальше, в течение ровно двух месяцев - ничего (если не считать единственной эпиграммы).
Два сонета - как два столба, ворота в другую, новую жизнь, на болдинский тракт.
В двух июльских сонетах ясно обозначены те самые основания "религиозности поэта": мотив творчества и мотив любви. Все в этих основаниях непросто.
В сонете "Поэту" (7 июля) связываются нити, идущие от совсем разных трактовок своего призвания: в "Пророке" и в "Поэте" ("Пока не требует поэта"). Трактовок, как уже говорилось, едва ли не противоположных.
В "Пророке" преображение поэта в пророка совершается раз и навсегда, и "Бога глас" - тоже отныне и навсегда.
В "Поэте" Аполлон может требовать к священной жертве, а может и не требовать; божественный глагол звучит время от времени, в промежутках предоставляя возможность - если даже не законное право - быть всех ничтожней.
В "Пророке" поэт посвящается в посланника Единого Бога. В "Поэте" он - заведомо подобие языческого жреца или пифии, время от времени впадающей в транс.
В "Пророке" поэт посылается обходить моря и земли, жечь сердца людей - в "Поэте" он, наоборот, от людей бежит, дикий и суровый, на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы.
"Поэт" написан спустя год после "Пророка" и в споре с "Пророком" - приведшем к "бунту" ("Дар напрасный, дар случайный"). Сейчас бунт позади, он "снят", и мы можем увидеть отношения между "Пророком" и "Поэтом" в иной перспективе - которая делает очевидным, что эти стихотворения находятся в разных измерениях. "Пророк" - метафизическое событие, "Поэт" - идейно-художественная концепция. "Пророк" -духовное озарение, "Поэт" - душевная реакция. "Пророк" причастен онтологии творчества, "Поэт" - его психологии. У одного стихотворения голос задыхающийся, с явным хрипом, у другого - великолепный, тончайше разработанный ораторский тембр. "Пророк" написан пророком, "Поэт" - поэтом. И там и там - своя правда: в "Пророке" библейски-сакральная, в "Поэте" - "натуральная" (близкая, повторю, любому поэту, чего о "Пророке" не скажешь. Когда-то давно, на одном из михайловских праздников, вышел на эстраду Сергей Наровчатов - пришибленный какой-то, обиженный, раздраженный - и, конечно, прочитал "Поэта": всем вмазал).
И выражаются обе правды - вполне соответственно - в "терминах" библейских и антично-языческих.
Сонет "Поэту" (в отличие от стихотворения "Поэт") с "Пророком" ни в чем не спорит, напротив: говорит с тою властью, какою поэт облечен в "Пророке": "Ты царь...", "Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд" - так можно сказать только о раз и навсегда посвященном и рукоположенном ("Исполнись волею Моей"); отсюда же и "Дорогою свободной..." ("Обходя моря и земли"), и "свободный ум", и умение "Всех строже оценить... свой труд", и отсутствие потребности в "наградах" (пророк и "награды" - две вещи несовместные), и, наконец, "подвиг" - понятие из христианского лексикона, в сущности монашеское.
От "Поэта" ("Пока не требует...") в этом сонете, пожалуй, лишь пафос одиночества - но не только на берегах пустынных волн, в моменты служения Аполлону, а - всегдашнего, принимаемого как сущностный удел: "Живи один".
Сонет "Поэту" продолжает тему "Поэта и толпы", зерно которой было брошено в "Поэте" ("Пока не требует..."). В "Поэте и толпе" раздражение било через край, переходя в ярость. В сонете - мужественное усилие воли: обрести власть над собой, уговорить и дисциплинировать себя (оттого и форма сонета), взять себя в руки, пусть до "угрюмства" (не отсюда ли блоковское слово пошло?).