Страница 55 из 91
Болдинскую осень открывает, вместе с "Бесами", элегия "Безумных лет угасшее веселье". Два стихотворения - две темы, заявляемые в начале большого музыкального опуса: как отчаяние и надежда, как улыбка сквозь слезы. "Бесы" - бездна отчаяния, элегия - вершина смирения.
У этой вершины есть своя вершина. Всем известная строка, которая написалась не сразу.
Я жить хочу, чтоб мыслить и мечтать...
Этот вариант - из какой-то другой поэзии: в которой подобных строк хоть отбавляй, но нет "Пророка". В поэзии, где нет "Пророка", может ли быть сказано: "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать"? Жить, чтоб страдать?
В поэзии, где это возможно,- возможна Болдинская осень.
В сущности, вся Болдинская осень - вариации на две темы; точнее - на тему отношений между относительным и абсолютным, "здесь" и "там", землею и небом жизни, низкими так называемыми истинами и так называемым возвышающим обманом, "мышьей беготней" жизни и ее "смыслом". В конечном счете - между образом Божьим в человеке и "падшим духом" его; между бытием сотворенным и бытием изуродованным. Неслыханная быстрота, с какой в течение трех месяцев возникает универсум, создается целая великая литера- тура во всех основных жанрах, которой иной культуре хватило бы на столетие, а то и больше,- эта быстрота говорит о верности, универсальности некой общей формулы судеб этого пирующего во время чумы, этого падшего, но еще не покинутого Богом мира - формулы, которая, будучи уловлена, работает уже сама - только успевай записывать, и только хватило бы крови.
1989, 1999
"Несколько новых русских сказок"
Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"
У зрелого Пушкина есть три четко определившихся цикла крупной формы: "Повести Белкина", "маленькие трагедии" и сказки. Два первые цикла созданы единовременно, в течение Болдинской осени 1830 года, и отдельные произведения, составляющие их, разделены неделями, а то и днями; третий цикл создавался в течение пяти лет ("Сказка о попе и о работнике его Балде" - 1830, "Сказка о царе Салтане..." - 1831, "Сказка о рыбаке и рыбке", "Сказка о мертвой царевне..." - 1833, "Сказка о золотом петушке" - 1834), - что вовсе не мешает его цельности, напротив, подчеркивает ее. Параллелизм и внутренняя связь этих трех циклов заслуживает отдельного исследования, но и сейчас можно - для краткости схематизируя - сказать, что материал "Повестей Белкина" - "быт" ("естество"), "маленьких трагедий" - "бытие" ("существо"), сказок - "сверхбытие" ("сверхъестество"); можно заметить также, что в "Повестях Белкина" материал организуется в форме прозы, в "маленьких трагедиях" - в форме театра, в сказках - в форме поэзии. Таким образом, в трех циклах представлены три основные рода, в которых действительность отражается искусством: эпос, драма и лирика.
"Грозные вопросы морали" - так сформулировала Анна Ахматова одну из главных тем "маленьких трагедий". Тема эта - общая для всех трех циклов, только звучит она в них по-разному.
В "маленьких трагедиях" - звучание открыто философское и к тому же всемирное: разные страны, разные эпохи, "мировые" образы, пафос Истории.
В "Повестях Белкина" - аспект как бы локальный и "бытовой": обычная жизнь обычных людей; однако характер, смысл и масштабы того, что происходит в этой повседневной жизни, так значительны, что поневоле видишь: "быт" обнаруживает столь же взрывчатую силу, что и История. Исследователи "Повестей Белкина" отмечают (нагляднее всего это у Н.Берковского, в его книге "Статьи о литературе".Л.,1962), что специфика русского быта и рождаемых им проблем словно бы пробивается в повестях сквозь "чужие", иноземные наслоения.
Сказки же - это прежде всего русская поэтическая стихия, сконденсировавшая веками накопленные и проверенные ценности народа, его этическую философию, хранящая национальные нравственные устои.
В "маленьких трагедиях" "грозные вопросы", оставаясь вековыми, предстали современными. В "Повестях Белкина", оставаясь великими, они обернулись будничной, прозаической стороной. В сказках, оставаясь общечеловеческими, эти вопросы оказались насущной национальной заботой.
В "маленьких трагедиях" Пушкин грандиозен.
В "Повестях Белкина" - непринужден, почти фамильярен.
В сказках, сотворенных из материала близкого, детски узнаваемого, лежащего - как земля отцов - под ногами, он интимен и лиричен. Сама идея обратиться к этому жанру не могла бы возникнуть без воспоминаний детства, впервые запечатленных им еще в лицейском стихотворении "Сон":
Ах! умолчу ль о мамушке моей,
О прелести таинственных ночей,
Когда в чепце, в старинном одеянье,
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня
И шепотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы...
От ужаса не шелохнусь, бывало,
Едва дыша, прижмусь под одеяло,
Не чувствуя ни ног, ни головы.
...Я трепетал - и тихо наконец
Томленье сна на очи упадало.
Тогда толпой с лазурной высоты
На ложе роз крылатые мечты,
Волшебники, волшебницы слетали,
Обманами мой сон обворожали.
Терялся я в порыве сладких дум;
В глуши лесной, средь муромских пустыней
Встречал лихих Полканов и Добрыней,
И в вымыслах носился юный ум.
"Вымыслы" эти вновь окружили его спустя несколько лет, когда в Михайловской ссылке он слушал и записывал сказки Арины Родионовны, которую называл "мамой". "Батюшка ты, за что ты меня все мамой зовешь, какая я тебе мать?" - удивлялась она. "Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила", - отвечал он.
Он не был в семье любимым ребенком. Матери и отцу было не до него. Они были заняты собой; и он не посвятил им ни строчки, ему нечего было о них сказать. Няня заменила ему семью. Нет, она не была его кормилицей. Но как материнское молоко, он впитал ее голос и образ, ее язык, нравственные представления и предания "православной старины" - древнюю культуру народа, от имени которого она, не думая о том и не ведая, представительствовала перед "родоначальником новой русской литературы". И сказками Пушкина мы в первую очередь обязаны ей.
Но не только ей. Мы обязаны ими и его тоске по семье, его мечте о семье. Семья, очаг, Дом были одной из главных его святынь; обрести семью значило для него обрести если не счастье, то хотя бы "покой и волю", прочность жизни, опору "самостоянья". Вторая сказка его, о царе Салтане, самая радостная, с самым безоблачным концом, написана в первый год семейной жизни.
И все они, сказки, так или иначе связаны с заповедными глубинами его душевного быта: начиная от первой, о Балде,- которая написана сразу после душераздирающих "Бесов", представляя собой, в известном смысле, "заклятье смехом" бесовской силы,- и до последней, о золотом петушке, созданной в один из самых тяжких годов его жизни, в бесплодную Болдинскую осень 1834 года. Все они - факты не только его творчества, но и его жизни, в них встают те жизненные, нравственные, философские, метафизические, в конечном счете религиозные проблемы, которые были его личными проблемами, те "грозные вопросы", что мучили и вдохновляли его, человека и творца, были неотъемлемы от личного внутреннего быта его как русского человека и русского писателя. Отсюда - этот свойственный им то в большей, то в меньшей степени удивительный лиризм; отсюда - сочетание громадности масштабов, в которые вмещается чуть ли не все бытие человеческое, с интимной душевной теплотой, поистине лелеющей душу. Потому и "грозные вопросы" могут тут выглядеть - пусть и на первый взгляд - не только грозно. Сказка есть сказка.
Владимир Даль передал нам такие слова Пушкина: "Сказка сказкой, а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать?.. Надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке..."
"Выучиться говорить по-русски и не в сказке"... Это и пришлось ему делать. Несколько лет лежали у него записи сказок няни; несколько лет он не мог заняться ими - как будто не был еще к этому готов. И только тогда приступил он к ним, когда ему было уже за 30 лет и он почувствовал, что его гению доступна любая высота - и по плечу простодушие сказочника. Именно тогда, когда рождались шедевры Болдинской осени - "Бесы", "Метель", "Для берегов отчизны дальней...", последняя глава "Евгения Онегина", "Моцарт и Сальери",- под его пером возникло: