Страница 46 из 91
В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит - один во всей вселенной.
Проведенная параллель преследует сейчас лишь одну цель. Тема, одиночества у Пушкина, разумеется, не нова - в частности, в лирике последних лет, тех, о которых здесь идет речь. От одиночества страдал герой "Безверия" (1817), который "видит с ужасом, что в свете он один, И мощная к нему рука с дарами мира Не простирается из-за пределов мира"; в "Пророке" герой тоже одинок - но рука из-за пределов мира к ; нему простирается; в "Воспоминании" - муки нового одиночества, но- более жестокого и принятого сознательно, ибо исключающего просьбу , о помощи; наконец, автор стихотворения "Дар напрасный, дар случайный" одинок окончательно и почти агрессивно перед лицом "враждебной власти", "воззвавшей" его к бессмысленному существованию.
Разные степени одиночества объединены - до "Анчара" - общей чертой: страдательностью. Одиночество - причина страданий.
В "Анчаре" главный "персонаж" неслыханно одинок: он "один во всей вселенной". Но это одиночество не страждущего, а причиняющего страдания; не претерпевающего зло, а источника зла. Это у Пушкина впервые. Пушкин впервые от переживания одиночества обращается к метафизике одиночества, к онтологии одиночества - не пропущенной через человеческое переживание. Оттого и появляется древо.
Было, однако, стихотворение, где, при очевиднейших поводах к самому мучительному переживанию героя, описания страданий нет ни в одной строке - есть "только факты": "вырвал... язык", "грудь рассек мечом..." и т.д. В "Пророке" - сплошная метафизика, а ее переживание, душу сотрясающее, автор целиком передает нам. Так же передается одиночество в "Анчаре" - только еще более глубинно, с меньшим участием наших столь трепетных эмоций. Можно сказать: здесь переживает более наш дух, чем душа.
Теперь пора сопоставить "Анчар" с "Пророком".
Перекличка начинается с первых же строк: "В пустыне мрачной..." - "В пустыне чахлой и скупой".
Дальше: "Духовной жаждою томим" - "Природа жаждущих степей".
Томимый духовной жаждою герой влачится в мрачной пустыне. Порожденное природой жаждущих степей древо яда стоит в чахлой и скупой пустыне.
Жажда духа вызывает явление серафима; жажда естества, "природы" - явление древа смерти.
Подробному описанию в "Пророке" сверхъестественного преображения плоти героя, сходного с умерщвлением, соответствует подробное описание "естественной" смертоносности анчара.
В результате преображения плоти герой "Пророка" с трепетом внимает, сразу и вдруг, все мироздание. Результат действия анчара - трепет всей живой плоти, всего мироздания перед источником зла.
"Бога глас" оживляет лежащего "как труп" героя и дает ему новую жизнь. "Властный взгляд" князя дает повеление, обрекающее живого человека стать трупом.
Бог посылает к человеку шестикрылого серафима - князь посылает к анчару раба. Шестикрылый серафим вырывает язык героя, извлекает трепетное сердце - раб извлекает из анчара отраву.
Герой "Пророка" по велению Бога должен двинуться из пустыни к людям, нести им глагол правды,- "бедный раб" по велению "непобедимого владыки" несет из пустыни предназначенную для "соседей" смертную смолу.
Посылая героя обходить "моря и земли", Бог велит ему исполниться Его волей; "владыка" рассылает в "чуждые пределы" стрелы, напитанные отравой.
Соответствия многочисленны, очевидны и имеют сквозной характер. В то же время некоторые из них - смещенные и как бы перепутанные. С героем "Пророка" соотносится то анчар, стоящий в пустыне, то раб, несущий вместо жгучего глагола смертную смолу, то опять анчар, из которого не сердце извлекается, а яд, то стрелы, рассылаемые владыкой. Раб соотносится то с серафимом, посланцем Бога, то с героем "Пророка", то с теми же стрелами. Князь - то с Богом, то с распространяющим смерть анчаром. Линии то совпадают, то пересекаются: "образ входит в образ" и "предмет сечет предмет" (Пастернак), причем блуждание соответствий происходит и внутри "Анчара". Бедный раб дублирует облик древа смерти: у того с ветвей "ядовит, стекает дождь", "Яд каплет сквозь его кору, к полудню растопясь от зною",- у этого, вернувшегося "к утру", "пот по бледному челу Струился хладными ручьями". Но и господин похож на анчар: принеся смертную смолу, раб умирает у ног князя, князь ядом напитывает стрелы - и отрава словно повторяет свой путь от корней - ног - к ветвям - стрелам.
Одним словом, отношения между "Пророком" и "Анчаром" построены как отношения двух разных миров, из которых второй представляет собой сдвинутое, смещенное, смятое подобие первого.
Это прослеживается и в соотношении фабул. В "Пророке" фабула имеет вектор и развивается по восходящей: от "влачился" - к "Восстань...", от "духовной жажды" к пророческому дару, от томления к призванию. Собственно, вся фабула есть единое действие Бога, в котором каждая ступень выше предыдущей, а все завершается открытым финалом, устремляющим к высокой цели.
В "Анчаре" фабула замкнута. Финал - напитанные ядом стрелы - смыкается с началом - напоенными ядом ветвями и корнями; действие князя есть повторение действия "природы", напоившей древо ядом: движение по кругу. Единое действие Бога расщепляется на одинаковые действия "природы" и "человека". "Природа" и "человек" делят между собой функции Бога.
Отсюда и различие двух миров. Если в "Пророке" основное измерение - вертикальное (Бог - серафим - "я"), если мир "Пророка" сферичен, объемен ("я" - центр сотворенной вселенной, а вокруг все на своих местах: горнее и дольнее, физическое и метафизическое, "гады морские" - "ангелы", "подводный ход" - "горний... полет", и т.д.), то в "Анчаре" все горизонтально. Вертикали - лишь чисто физические: анчар стоит в плоской пустыне, по нему стекает ядовитый дождь; вверху - "туча", но ее движение горизонтально, как и у "вихря черного": одна "блуждает", другой "бежит" и "мчится". Все расположено на плоскости: древо смерти, непобедимый владыка и совершающий путь между ними раб. Иерархической разницы нет: древо и князь совершенно сходны по функции: оба сеют смерть. Иерархии нет нигде, это подчеркнуто: "Но человека человек..." - зато есть земная субординация, ознаменованная физической вертикалью: "бедный раб" умирает "у ног Непобедимого владыки" (пародия на: "Как труп... я лежал, И Бога глас ко мне воззвал: Восстань...").
В "Пророке" то, что похоже на убийство, приводит к новой жизни и на "восстающего" возлагается послушание (не случайно в "Памятнике": "Веленью Божию... будь послушна") - фабула "Пророка" вертикальна. В "Анчаре" она сплюснута в горизонтальную: убийственное поручение ("послушно в путь потек") приводит к новой смерти, и только смерти, и ценой гибели одного смерть ("послушливые стрелы") распространяется дальше.
"Пророк" - это фабула жизни, отсюда его открытый финал. Фабула "Анчара" замкнута, это фабула смерти. Объемный, иерархически устроенный мир "Пророка" спроецирован в "Анчаре" на плоскость, образуя на ней порочный круг. Метафизические координаты сменяются физическими, верх и низ совмещаются, все оказывается "рядом", сдвигается, перемешивается, пересекается. "Анчар" - это плоский, лежащий мир, поистине воплощенная формула Иоанна Богослова "весь мир лежит во зле" (1Ин.5,19). Другой образ такого мира - у того же апостола, в Апокалипсисе, где мы встречаем мотивы, ставшие у Пушкина в стихах этого времени ("Какая ночь!..", "Воспоминание") центральными, и где словно бы предуказан даже способ изображения Пушкиным такого мира: "...и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя "смерть"; и ад следовал за ним... И звезды небесные пали на землю... И небо скрылось, свившись как свиток, и всякая гора и остров сдвинулись с мест своих..." (Откр.6,8,13-14). Мир "Анчара" - сдвинутый, скрученный, сплющенный мир "Пророка", мир готовый к гибели, чреватый смертью.
Ключевое слово "Пророка" - Бог, оно звучит в его конце. Ключевое слово "Анчара" звучит в начале: "природа". Мир "Анчара" написан как мир сплошной "природы", где Богу места не оставлено.
В "Пророке" то, чего человек не может сделать сам, делает Бог, и в этом - движение и жизнь. В "Анчаре" князь может делать то же, что делает "природа"; дерево и человек - одинаково "природные" явления ("Так деревцо свои листы Меняет с каждою весною",- объясняет Онегин Татьяне природу ее любви в главе IV. - В.Н.), имеющие одинаковую функцию - сеять смерть. Смерть есть конечное свойство "природы", тогда как свойство Бога - жизнь. Бытие в "Анчаре" лишено божественности, а значит, лишено для человека и жизни. Мир сплошной "природы" есть мир смерти: где нет места Богу, нет его и человеку. Жизнь человека в таком мире - недоразумение, поистине