Страница 45 из 91
Любовь к "голубому небу" как "пустым небесам", к миру вне Бога, к миру не как к Творению, а как к дару случайному, напрасному и потому как-то особенно прекрасному и аппетитному; любовь вне духа, чревная, в сущности животная,- воспевается поистине вдохновенно: пусть я не могу посмотреть вверх, не знаю и не хочу знать, что там,- но жить хочется, и я живу и... желуди люблю, вот что!
Так обозначается Достоевским начало пути Ивана к преступлению; и от окончательной духовной гибели Ивана спасает лишь безумие - следствие его "глубокой совести", по мнению Алеши. Словно Алеша Пушкина начитался.
Да ведь клейкие-то листочки - и правда из Пушкина! Из стихов о пчелке:
Скоро ль будет гостья молодая?
Скоро ли луга позеленеют?
Скоро ль у кудрявой у березы
Распустятся клейкие листочки,
Расцветет черемуха душиста?
Выходит, у Достоевского почти в точности воспроизведена "структура" духовной катастрофы, пережитой Пушкиным весною 1828 года; воспроизведена не в порядке литературной реминисценции, а как, очевидно, прожитая и самим Достоевским; воспроизведена с той лишь разницей, что тема "клейких листочков" у Ивана бунту предшествует (ибо Достоевский демонстрирует, и сознательно, "идеологическую платформу" совершающейся катастрофы), а у Пушкина эта тема следует сразу после "бунта" - не идеологически, а органически и спонтанно, как у "первопроходца", точнее - первой жертвы.
Самое замечательное в этой истории с листочками у Пушкина - то противоречие (или драматическое напряжение, или - контрапункт), которое делает стихотворение о пчелке нежным и ослепительным лучом света в темном царстве.
В ответ на мрачную логику бунта, совершившегося в стихотворении "Дар напрасный...", гению его автора было тут же явлено - в стихах о пчелке - не что иное, как образ мира в качестве изумительного, сплошь одушевленного Божьего Творения, в котором всякое дыхание да хвалит Господа,- словно восклицание Алеши: "Ты не веришь в Бога. Как же клейкие листочки?"; но душа автора, объятая страстью победившего карамазовского отрицания, даже этот ликующий, увещевающий ответ своего гения, эту милосердную подсказку заблудшему восприняла и истолковала как утешительный итог бунта, его законное следствие и чуть ли не поощрение. Так Сальери, услышав экспромт Моцарта ("Какая глубина! Какая смелость и какая стройность!"), отнюдь не отступается от бунта ("...правды нет - и выше"), а, напротив, утверждается в своем мрачном умысле.
То, что все так, подтверждается краткостью этого эйфорического всплеска. Дальше - "Не пой, красавица, при мне", "Предчувствие", "Утопленник", "Ворон к ворону летит" с их уже названными мучительными мотивами; сухая и какая-то апатичная "лицейская годовщина" ("Усердно помолившись Богу"); и еще - странный эскиз "Уродился я, бедный недоносок, С глупых лет брожу я сиротою...": тоже ведь своего рода "Дар напрасный...", вопль сиротства. Конечно, тут сразу вспоминается более поздний "Недоносок" Баратынского ("сокрушенное сознание неполноты и бедности сил, происходящее от взгляда на жизнь не шутя" - [С. Бочаров. "Поэзия таинственных скорбей" - в кн.: Е. Баратынский. Стихотворения. М., 1976, с. 280. - В.Н.]), который предстает едва ли не прямым продолжением пушкинского наброска:
Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.
...Бедный дух! ничтожный дух!
Дуновенье роковое
Вьет, крутит меня как пух,
Мчит под небо громовое
[Ср.: "Снова тучи надо мною..." ("Предчувствие"). - В.Н.]
И, наконец, группа стихов, осененная образом Клеопатры, продающей свою любовь за жизнь (и несомненно являющейся ипостасью Музы, поэзии, требующей, по словам Батюшкова, "всего человека"): "Портрет" ("С своей пылающей душой"), "Наперсник" ("Твоих признаний, жалоб нежных") и "Счастлив, кто избран своенравно" -три коротких как стон обращения к А.Ф.Закревской, которую Ахматова отнесла к типу "женщин-вамп", "анти-Татьяны". Последнее особенно выразительно звучит на фоне "анти-псалма" "Воспоминания" и "анти-"Пророка" "Дар напрасный, дар случайный": ведь явление Татьяны в романе в известном смысле предваряет явление серафима в "Пророке" [cм. статью о второй главе "Евгения Онегина" ("Поэзия и судьба". М., 1999; "Пушкин. Русская картина мира". М., 1999). - В.Н.].
Так или иначе, восторг после учиненного Богу и жизни разноса быстро проходит, чувство освобожденности и легкости уступает место чувствам мрака, тревоги, вины, гибельного упоения "бездны на краю".
Но еще раньше - и, может быть, именно в момент "гибельного восторга" после бунта - происходит в его жизни одно из самых невероятных "странных сближений".
Едва отзвучал бунт, как его прошлое - отнюдь не в своих "первоначальных, чистых днях" ("Возрождение"), а в несмываемых ("Воспоминание") строках - постучалось к нему в окно, как непогребенный покойник. На его бунт ответили.
Не успевают высохнуть чернила, которыми пишется дата "26 мая 1828" над стихотворением "Дар напрасный...", как ровно через день, 28 мая, Серафим, но не шестикрылый, а митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский, извещает статс-секретаря Н. Н. Муравьева, что получено "весьма важное на Высочайшее Государя Императора имя прошение с приложенной при нем рукописью, в коей между многими разного, но буйного или сладострастного содержания стихотворениями... помещена поэма под названием Гаврилияда, сочинение Пушкина", исполненная "ужасного нечестия и богохульства".
"И отвечал Господь Иову из бури и сказал: препояшь, как муж, чресла твои: Я буду спрашивать тебя, а ты отвечай Мне" (Иов 40, 1-2).
...Все в нем страшно онемело,
Опустились руки вниз...
("Утопленник", кстати, и пишется как раз в это время.)
И начинается следственное дело о богохульстве семилетней давности.
Современники свидетельствуют, что Пушкин не любил, когда "Гавриилиаду" при нем вспоминали, тем более хвалили. Во время разбирательства стыд был сугубый.
Пришлось унизительно изворачиваться, трижды письменно лгать о своей непричастности к своей поэме (дважды - в официальных ответах следствию (А.С.Пушкин. Полн.собр.соч. в 10-ти тт., т.10, М.,1958, с.635,636. - В.Н.), один раз в письме к Вяземскому от 1 сентября, сваливая авторство - в ожидании перлюстрации письма - на покойного и не могущего защитить себя от клеветы Дм.Горчакова,- о чем мне напомнила как раз моя псковская гостья). Вряд ли был в его жизни момент большего в собственных глазах позора. И это было величайшее благодеяние.
Несмотря на отпирательства, от него не отставали, ему не верили. В конце концов он написал лично царю - ему признаваться было не так унизительно: то был царь (См.:В.П.Гурьянов. Письмо Пушкина о "Гавриилиаде". - "Пушкин. Исследования и материалы",т.VIII,Л.,1978. - В.Н.). Царь его простил и никому ничего не сказал. "Дело это мне подробно известно и совершенно кончено" - так завершил он следствие.
Дело было кончено - но не для автора. Момент и обстоятельства встречи с кощунственной выходкой молодости не могли быть расценены автором стихотворения "Дар напрасный, дар случайный" как чистая случайность: на "странные сближения" слух у него был безукоризненный, "случай" же, как он скажет позже, есть "мощное, мгновенное орудие провидения" (XI,127).
Как бы то ни было, к периоду следственного дела о "Гавриилиаде" относится (конец августа - первая половина октября) работа над вещью, связанной неразрывно как с "Даром...", так и с "Пророком",- и может быть, столь же этапной, как "Пророк".
14. "Анчар"
В традиционном представлении "Анчар" - художественно-философский образ мирового зла, столь же впечатляющий и зловещий, сколь и отвлеченный, то есть нечто такое, чего у Пушкина никогда не бывало, тем более в лирике. В качестве стихотворения лирического "Анчар", насколько помнится, не рассматривался никогда. Думается, это просто потому, что лиризм здесь слишком глубокого свойства; единственное свидетельство лиризма, и весьма откровенное - об этом речь впереди,- автором из белового текста убрано.
Начнем издалека. Со стихотворения (1829), которое, как потом увидим, не могло бы появиться, не будь "Анчара", и принадлежащее уже Пушкину позднему.
Кавказ подо мною.
Один в вышине
Стою над снегами у края стремнины.
Орел, с отдаленной поднявшись вершины,
Парит неподвижно со мной наравне.
Далее предстает - с невероятной высоты (когда орел, даже "поднявшись" с вершины, все равно лишь "со мной наравне") - картина мира, предстает в вертикальном, так сказать, разрезе. Это само по себе необычайно важно для понимания позднего Пушкина, но сейчас главное другое. Исходное положение стихотворения - одиночество героя, одиночество надмирное, планетарного масштаба, и без малейшего призвука романтизма (ср. сходную, но явно романтическую, "мизансцену" в "Кавказском пленнике"). И вот, это величественное одиночество повторяет (не семантически, а структурно) ситуацию "Анчара":