Страница 44 из 91
В "Воспоминании" великая, пророческая духовная жажда - жажда не отстать - соединилась с великим отчаянием души. Отчаянием человека, который своим человеческим разумом полагает, что его ввели в заблуждение: позвали, вознесли - а потом бросили. Как в насмешку. Об Иове "сказал Господь сатане: вот он, в руке твоей, только душу его сбереги" (Иов2,6) - а тут и душу не жалеют.
В черновом продолжении "Воспоминания" есть не очень понятные, но очень страшные слова:
Но оба с крыльями (Вариант: И оба грозные),
и с пламенным мечом -
И стерегут - и мстят мне оба -
И мертвую любовь питает их (?) огнем
Неумирающая злоба
(Вариант: И мертвую любовь сменила
Неугасающая злоба).
"Мертвую любовь" "питает" (напитывает?) огнем или "сменяет" вечная (неумирающая, неугасающая) злоба! - это до жути напоминает "Русалку", замысел которой не покидает его как раз с 1826 года, года элегии и "Пророка". Но мстящая Русалка и Дочь мельника - не одно и то же, это уже разные существа; точно так же и "тени милые", "два ангела" не могут "мстить" сами от себя, и не может им самим принадлежать, от них самих исходить "неумирающая" или "неугасающая" ("пламенный меч") "злоба": в грозных мстителей преображает их (как Дочь мельника в Русалку) чья-то "злоба", злоба внешней, могучей, высшей силы...
И он, раскаиваясь в своих грехах и винах, чувствуя свое недостоинство, как Давид, страдая, как Иов, не следует примеру согрешившего пророка Давида и непорочного человека Иова: не хочет никого ни о чем просить, ни к кому обращаться, ни у кого даже вопрошать, и с каким-то упоением безысходности вперяется в проклятый свиток. Его слезы - сухое рыдание, а жалоба не адресована никому - ибо кому пожаловаться на Бога?
В таком существе, в такой душе, как он, подобное чревато взрывом.
Взрыв происходит спустя неделю, в день рождения. Во всяком случае, именно эта дата, "26 мая 1828", предваряет, в качестве эпиграфа, новое стихотворение.
12. "Дар напрасный, дар случайный"
Относиться к смыслу этих стихов серьезно давно отвыкли: все, что пишет Пушкин, прекрасно, и это тоже прекрасные стихи, написанные в тяжелый момент жизни; вот, собственно, и все. В советской науке было принято объяснять стихотворение "тягчайшим общее венным кризисом, глубокой депрессией передовых кругов" (Д.Д. Благой. Творческий путь Пушкина (1826-1830). М.,1967, с.179. - В.Н.) - внешние обстоятельства снова на первом месте. Но от депрессии "общественной" автор стихов был как раз далек, он рвался к деятельности, а конфликт у него был (в частности, по поводу "Стансов") как раз с "передовыми кругами". Да, было трепавшее нервы полтора года дело об элегии "Андрей Шенье", был запрет на выезд в армию на Кавказ и за границу и другие неприятности; но отвергнуть из-за всего этого жизнь - такое, может, и бывает, да только это на Пушкина не похоже.
Правда, и у Пушкина ничего, подобного этому стихотворению, да сих пор не было; был трагизм, были сетования, была тоска по смерти - но такой, самоубийственного спокойствия (в котором вопль) декларации отвержения у него больше не встретить. Если "Воспоминание" - "анти-псалом", то спустя неделю написан анти-"Пророк". Все происшедшее в "Пророке" переосмыслено в духе отрицания и отвергнуто.
Говорится о случайности и бессмысленности жизни, отсутствии в ней "цели" - после того как в "Пророке" поэту дана новая природа и возвещена цель жизни.
Говорится о "казни" - после преображения плотского естества поэта в "Пророке".
После: "Как труп в пустыне я лежал, И Бога глас ко мне воззвал",- "Кто меня враждебной властью Из ничтожества (небытия.- В.Н.) воззвал?"
"Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал...", "Сердце пусто",- это в ответ на: "угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул" - и на повеление: "Исполнись волею Моей".
"Празден ум" - после того как вырван "празднословный" язык.
"Однозвучный жизни шум" (ср. "Колокольчик однозвучный") отменяет весь тот "шум и звон", в котором "неба содроганье" и "горний ангелов полет".
Наконец, финал "И томит меня тоскою" - прямая антитеза началу "Пророка": "Духовной жаждою томим".
"Пророк" отрицается "по всем пунктам" подряд, дары, полученные в нем, отвергаются. Как будто это была злая шутка, бытийный подвох. Д. Благой сопоставлял "Дар напрасный..." с книгой Иова: "...открыл Иов уста свои и проклял день свой. И начал Иов, и сказал: погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!.. Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?.. На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?" (Иов3,1-3,11,23). Но автор стихотворения знает, что Иов был праведнейший из людей земли Уц и страдал неповинно. У него была чистая совесть, воспоминание не развивало перед ним длинный свиток его жизни, заставляющий трепетать от отвращения. Бог попустил сатане испытать крепость его веры - будет ли она такова же в лишениях, как в достатке и счастье. У автора стихотворения все иначе.
Он полжизни считал себя неверующим - а его тоже испытывают; и не отъятием богатства, детей и здоровья, а, напротив, дорогим подарком, в котором подсунута отрава (приходят на ум "змеиные" метафоры "Пророка" и "Воспоминания"); его, с его слабой верой и нечистой совестью, испытывают непомерным даром, который соприроден дару веры, с его воздушной невесомостью и нечеловеческой тяжестью; который соприроден дару совести, а совесть - это "ведьма, от коей меркнет месяц, и могилы Смущаются и мертвых высылают!" ("Скупой рыцарь"). Для чего? - вопиет он как Иов; и как Иона, которому ни за что ни про что велено быть пророком, бежит от лица Господня.
Но "Пророк" уже есть, смыть его строки невозможно: они, как сам дар, слиты с жизнью, они лишь раскрывают задание этой жизни, которое до того было неведомо, лишь смутно предчувствовалось ("Иная, высшая награда Была мне роком суждена - Самолюбивых дум отрада! Мечтанья суетного сна!" - "В.Ф.Раевскому",1822). Отвергнуть задание, отказаться от послушания, данного в "Пророке", стать беглецом и расстригой - значит отказаться от жизни. В этом смысле "Дар напрасный..." есть посягательство на духовное самоубийство. Внешней формой отвергая жизнь как дар напрасный и случайный, а внутренней формой отрицая "Пророка", стихотворение предвосхищает бунт Ивана Карамазова, возвращающего Богу "билет".
Нет, "Он застрелиться, слава Богу, Попробовать не захотел"; продолжает роман (VII глава), пишет "Полтаву", ведет светскую жизнь, очередной раз влюблен (мадригал Олениной "Ты и вы" - в промежутке между "Воспоминанием" и стихами о даре напрасном), жизнь идет своим чередом. Но лирика - тоже жизнь, не менее жизнь, она тоже идет, и слово бунта уже сказано.
13. И как только оно сказано - тут же, "бездны мрачной на краю", следует приступ великолепной бодрости, радости, жизнелюбия. Восторженный дифирамб "Ее глаза". Короткое стихотворение "Кобылица молодая" - горделивый апофеоз мужественной силы, хозяйской власти над жизнью; ему явно сопутствует набросок "Как быстро в поле, вкруг открытом, Подкован вновь мой конь бежит!", который спустя пять лет прорастет в "Осени" (и вот как преображается тревоживший его образ несущегося всадника!). И наконец, открывающее эту трилогию (может быть, сразу после стихов о даре) одно из самых светлых, нежных, радостных стихотворений зрелого Пушкина - "Еще дуют холодные ветры" - про "первую пчелку", летящую "О красной весне поразведать: Скоро ль будет гостья молодая? Скоро ли луга позеленеют?.." - он вдруг полюбил весну!
Бунт совершился, все сказано и выговорено, все названо своими словами, расставлено по местам - и будто иго свалилось с плеч, и все стало ясно, просто и легко. И мир засиял новыми и свежими красками. (Такой опыт будет запечатлен позже, когда он будет описывать самочувствие безумца: "И я глядел бы, счастья полн, В пустые небеса" - "Не дай мне Бог сойти с ума".)
"Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять",- говорит Иван Карамазов, приближаясь к своему "бунту". И - еще раньше, словно подводя под бунт мировоззренческий фундамент: "Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей (то есть в "мир Божий". - В.Н.), но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек...",- и опять: "Клейкие весенние листочки, голубое небо я люблю, вот что! Тут не ум, не логика, тут чревом любишь..."