Страница 43 из 91
Но связь с "Пророком" остается. Стихотворение - само как меч, только рассекающий не грудь, а душу; и не сердце трепетное извлекается, а свиток воспоминаний, и его невозможно читать без трепета сердца, отвращения и проклятий.
Если же перевести коллизию "Воспоминания" в житейски-предметный план - получится "Утопленник", позже и написанный.
Мужик каждый год, ночью, когда "буря настает", слышит стук своего покойника - автор "Воспоминания" каждую ночь, "в тишине", но в буре душевной, созерцает свиток своих грехов. Он читает свою жизнь, "трепеща и проклиная",- в "Утопленнике" то же самое: "Так и обмер: "Чтоб ты лопнул!" - прошептал он, задрожав". Только вот если мужик "окно захлопнул, Гостя голого узнав", то автор "Воспоминания" ничего такого сделать не может: муки совести приходят не извне; и не "Раки черные впились" в тело мертвого "гостя", а
...живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья.
(Ср.: "И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую..." и "жало мудрыя змеи".) Самосуд так нелицеприятен, что акт поэтический тут и в самом деле на грани пророческого - та же беспощадная правда. "Так говорит Господь Бог Израилев: Я помазал тебя в царя над Израилем и Я избавил тебя от руки Саула, и дал тебе дом господина твоего... и дал тебе дом Израилев и Иудин, и... прибавил бы тебе еще больше; зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав злое пред очами Его?., итак не отступит меч от дома твоего...",- так сказал пророк Нафан царю Давиду, согрешившему в "частной жизни" (2Цар.12,7-10) - и тоже пророку (после чего и появился 50-й, покаянный, псалом). Содержание приведенного обличения должно бы было быть внятно "помазанному" в пророка автору "Пророка". Ведь в "Воспоминании" и в самом деле явно содержится память покаянного Давидова псалма. Можно даже сказать, что все стихотворение содержится в одном стихе этого псалма:
"Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну" (всегда; Пс.50,5).
Связь здесь вовсе не литературная, стихотворение не перефразирует псалом, это не реминисценция - это совпадение духовных ситуаций: у "Воспоминания" тот же внутренний строй, как у покаянного псалма, Пушкин сейчас чувствует то же и так же, как чувствовал кающийся царь и пророк; стихи Пушкина есть Давидово покаяние - по силе, глубине и беспощадности.
Сходство огромно - но разница не меньше. Чувствуя, как Давид, автор стихов совсем иначе разумеет свое чувство: его покаяние безысходно. Последний стих:
Но строк печальных не смываю, - противоречит самому понятию о покаянии и его цели - как ветхозаветному, так и евангельскому.
О последнем стихе были споры: "не смываю" - это что: не хочу смыть или не могу смыть? У каждой из спорящих сторон были вполне убедительные и для поэта лестные резоны, но опору они находили отнюдь не в тексте стихов, а исключительно в личных предпочтениях спорящих; проблема ставилась в чисто психологическом плане и потому была неразрешима, ибо предмет "Воспоминания" - вовсе не психология.
Предмет финала "Воспоминания" ("не смываю"), а стало быть, по существу, всего стихотворения, является нам лишь на фоне покаянного псалма:
"Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя... омывши мя, и паче снега убелюся..." (Пс.50,3-4,9).
И в ветхозаветном, и в христианском понимании, цель и смысл покаяния - очищение, омовение души от греха, которое возможно не самому человеку, но только Богу. Покаяние без такой цели и, следовательно, без молитвы об очищении, просьбы о помощи - не имеет смысла.
В "Воспоминании" грех не смывается, ни обращения, ни молитвы, ни просто просьбы, ни даже надежды нет: "И горько жалуюсь, и горько слезы лью" - не обращено ни к кому, направлено никуда: в нем самодостаточность безнадежности. Речь не о том, может ли, хочет ли (или не может и не хочет) автор смыть печальные строки своей жизни; автор говорит просто: "не смываю",- как если бы лишь от него самого зависело смыть или не смыть. Как если бы больше это сделать было некому.
Это значит, что "Воспоминание" есть не сразу явное, но прямое противостояние Давидову псалму: исповедь без адреса и цели, жалоба без надежды, покаяние без молитвы об очищении, слезы без облегчения; псалом в отсутствие Бога, в сущности - антипсалом.
Но тем самым это и противостояние собственному "Пророку". Взяв из "Пророка" художественный язык для выражения мук совести ("...горят во мне Змеи сердечной угрызенья"), автор оставил без внимания само событие "Пророка": личную встречу своего духа и гения с Богом. Словно "Пророк" был всего лишь поэтическая фантазия, метафора, реальность чисто художественного, а не духовного опыта (как это часто и понимается); словно никакого события не было и обращаться не к кому: полное одиночество. Это, похоже, как раз тот случай "раздвоения между мыслью и чувством", о котором писал цитированный выше В. Соловьев. "Чувство" (точнее, дух и творческий гений) вопиет к Богу Давидовым воплем, а "мысль" (точнее, может быть, душа) этому воплю не внемлет, его не слышит, продолжая маяться в одиночку. То ли античный фатализм стоической окраски, то ли предвосхищение принципиального сиротства экзистенциализма.
Снова думаю: тогда, осенью 1826 года, автор "Пророка" испытал, в стихах воплотил могучее наитие Святого Духа, полноту которого душа вместить еще не могла. Понято было лишь то, что по природе умопостигаемо, а именно - только художественно-философская сторона записанного. Сама же встреча, в качестве реального духовного события, предполагающего некоторые реальные же последствия, была хоть и записана, но не постигнута. Да и не могла быть постигнута умственным или даже художественным образом. Она должна была быть не понята умом или прочитана в тексте - она должна была быть явлена в душевном и духовном опыте жизни.
Этот опыт и начался после рождения "Пророка". "Пророк" оказался не констатацией свершившегося (как нам издавна кажется), а пророчеством на будущее: предварением душевных и духовных мук, через которые обретается истинное - не в стихах, а в жизни,- посвящение.
Проходя эту инициацию - когда его совесть, подобно Орланду из его перевода, на каждом шагу вперялась в "свой позор", сталкиваясь со зрелищем чудовищного несоответствия жизни и поведения тому, что он постиг о себе в "Пророке", ибо личная жизнь его и поведение оставались такими же, что у всех "детей ничтожных мира" (словно, повторяю, "Пророк" был величественные слова и ничего больше); когда открывалось его недостоинство в отношениях с любовью, с милыми "тенями" и "призраками", с тяжестью возвещенного в "Пророке" призвания, становящейся невыносимой; когда все это усугублялось страданиями счастливца, избежавшего общей с политическими заговорщиками участи, взысканного милостью, славой и двусмысленным положением в глазах общества; когда вся прошлая жизнь стала разворачиваться по-новому - под знаком не "судьбы", а совести, и читать ее стало невозможно без отвращения,- проходя столь жестокий искус и неизбежно честно запечатлевая эти шаги в своем искусстве, отдает ли он себе отчет в том, что все это и есть те именно муки и та именно боль, которые должен был испытывать преображаемый в "Пророке"? что вот сейчас касаются его ушей, исторгают язык празднословный и лукавый, рассекают мечом трепетную душу? что возросшая жестокость совести - уже и есть дело посвящения?
Сознает ли, наконец, что именно в "Воспоминании" - которое не столько покаяние, сколько самоказнь, вопль бесконечной безнадежности, в сущности отчаянная манифестация безверия, - что как раз в этом "антипсалме", именно в нем, божественный глас пушкинского гения впервые прямо и вслух вопросил своего обладателя о его личном соответствии предназначению такого поэта - поэта, о котором написан "Пророк"? Сознает ли?
И нет, и да. Это как у его Моцарта: сам Моцарт ничего не знает об умысле Сальери, дух же Моцарта, его гений знает все - и больше даже, чем сам Сальери. Разница лишь в том, что у нас речь идет о не о двух, а об одном и том же человеке. Есть высшее "я" в человеке, которое знает об этом человеке все, в то время как сам он мечется и ничего не понимает. Оно есть в каждом человеке, оно является, оплотняется в совести - и может быть явлено в действии, в том числе в действии творческого гения, который есть печать Святого Духа в человеке; но совесть тоже есть печать Святого Духа в человеке; совесть - это гений каждого человека как образа Божия. Человек знает о себе не все, а его совесть, его гений знают все. Так было в элегии "Под небом голубым...", так было в "Пророке". В терминах Соловьева: "чувство" опережает, "мысль" отстает. От духа отстает душа - так бывает всегда и со всеми; собственно, в стремлении души не отстать совсем, и совершается истинная духовная жизнь человека на земле, и стремление это бывает полно мук и чревато драмами.