Страница 42 из 91
Конь не тих, весь в мыле, жаром пышет, С морды каплет кровавая пена...
Коллизия "любовь - кровь", грянувшая при получении известий о казни декабристов и о смерти любимой некогда женщины, продолжается; "эротическая" и "гражданская" темы по-прежнему связаны одним лирическим контекстом.
Ничего странного в этом нет: ведь это Пушкин в свое время осмелился, вразрез с декабристской идеологией, соединить "общее" и "частное":
Но в нас горит еще желанье
.....
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Теперь (про опричника) - как эхо:
Спешит, летит он на свиданье,
В его груди кипит желанье...
Власть плотского естества, представшая в элегии "Под небом голубым..." как власть смерти - и отмененная в "Пророке" во имя высокого призвания, в ответ на духовную жажду,- обретает в этом всаднике на коне уже апокалиптический облик; она вторгается в тему общественных бурь и кровопролитий и в то же время сохраняет связь с образом насильника, грабителя и убийцы, который в "Сцене из Фауста" "Бранит ободранное тело" ("...топтали... Лихих изменников царя..."). "Интимное" сплетается с "гражданским" в кровоточащий ком.
Жизнь создает всему этому подходящий фон. Из всех ударов, которые она наносит посреди радостей свободной жизни, самый тяжкий - не дело об "Андрее Шенье", истолкованном как сочувственный отклик "на 14 декабря", не иные притеснения, которым вовсе не помешало "соглашение" с государем, а кампания общественной клеветы по поводу "Стансов" "В надежде славы и добра", написанных как "программа" и поучение молодому царю, а обществом прочитанных (включая близких людей) бездумно и трусливо и потому расцененных как лесть и лицемерие, как измена либеральным идеалам, поворот флюгера. Триумфатор и автор "Пророка" чувствует себя, может быть, одиноким как никогда: с большой высоты больнее падать.
Клевета тем ужаснее, что никакой порок не внушает ему большего отвращения, чем измена (именно в это время обдумывается и пишется "Полтава", самая патриотическая и государственническая его поэма, где изменник рисуется едва ли не сплошь черным - прием, почти отсутствующий у Пушкина). Клевета - проявление психологии толпы, не понимающей, что он не изменил, а изменился, не предал убеждения молодости, а вырос из них. Ему стал чужд декабристский либерализм западнической закваски; его умеренный, но твердый монархизм, его позиция "либерального консерватизма" (как Вяземский скажет позже) - во многом предвосхищение славянофильских воззрений, и это не случайность или власть внешних обстоятельств, а органическое следствие его внутреннего развития. С молодых лет, с уже напоминавшегося послания к Чаадаеву, он не мыслит "общее" и "частное" раздельно, в нем зреет идея единства "судьбы человеческой" и "судьбы народной" в ее чисто русском понимании. Повинуясь этой идее - а скорее чувству - национального единства, он вышел из стана "друзей, братьев, товарищей", чтобы оказаться между двумя станами. Словно провидя, за двадцать лет до "Коммунистического манифеста", наступление эры "классовых битв", надвигающейся на Европу, он мечтает о роли миротворца, помогающего сблизиться царю и дворянству, дворянству и народу, установить и упрочить классовый мир в России.
Однако, делая это, становясь между станами, он ведь не по воздуху перелетел - он перешагнул через "судьбы человеческие", судьбы мертвых и живых, отдалился от побежденных и приблизился к победившим - таковы были условия истории, заставившей-таки общее возобладать в этом случае над частным, "народное" над "человеческим". Но его совесть, для которой народное и человеческое, общее и частное едины, взбунтовалась против истории. В послании "В Сибирь", в "Арионе", в "Друзьям" он, твердо придерживаясь новых своих воззрений, в то же время пытается найти какую-то точку равновесия между собой нынешним и собой прежним, то лезвие, на котором можно удержать в единстве новую гражданскую позицию и прежние человеческие идеалы. Как тонка и деликатна эта материя, доказывается тем, что верность человеческим идеалам у нас сплошь и рядом толковалась и толкуется как "верность идеалам декабризма", то есть опять же под "прямым углом" чисто идеологического взгляда, породившего клевету, которая приписывала "Стансам" льстивость, посланию "В Сибирь" - смысл прокламации, "Ариону" - рефлексы декабристской идеологии, "Друзьям" - тактическое лицемерие, а всему вместе - комплекс двурушничества, или, как выражались "научно", сложность позиции.
Но его совесть жаждала простоты. И отвергая клевету, она была беспощаднее чужих мнений: читая лирику 1827-1828 годов, трудно уклониться от впечатления, что поэта преследует его собственный образ, увиденный глазами тех "друзей", которые обвиняют его в измене, что какая-то жестокая сила то и дело заставляет его с содроганием оглядываться на кривое зеркало, отражающее искаженный, чужой и все же чем-то знакомый лик.
Эту трагическую двусмысленность положения и самочувствия можно было бы счесть - принимая во внимание чистоту его собственных помыслов - грубой и бессмысленной игрой судьбы, злобной шуткой истории - если бы не одно обстоятельство, которое в нашем контексте является самым существенным.
Бунт совести ведет к восстанию памяти. Он быстро разрастается за пределы "гражданской" темы - подобно тому, как реакция на известие о казни сыграла роль в появлении элегии "Под небом голубым...", заместившей отклик на казнь. Другими словами, ощущение пятна на совести гражданской расползается на всю предшествующую частную жизнь.
В лирике этих двух лет бродят, словно продолжая элегию, мотивы "тени", или призрака, или трупа, мотивы смерти - сопровождаясь притом мотивом вины - измены, греха, чуть ли не причастности к смерти.
Это было в стихотворении об опричнике - которое бросит свой отсвет и на стихи о "младом конюхе" с его ночными свиданьями. Это будет в "Не пой, красавица, при мне", где проплывут "Черты далекой, бедной девы" (ср. "...бедной, легковерной тени"), ее "призрак милый, роковой", который, "Тебя увидев, забываю" (опять как в элегии: с глаз долой - из сердца вон). Это отзовется в переложении шотландской баллады "Ворон к ворону летит", где "хозяйка молодая" изменяет побежденному, убитому богатырю с другим - верно, с победившим "недругом". Это мелькнуло усмешкой в стишках о сводне и даст свою вариацию в "Клеопатре" ("Чертог сиял, Гремели хором" - позже это войдет в "Египетские ночи"), где любовь и смерть уже в открытую предполагают и едва ли не замещают друг друга. Это воплотится, конечно, в предательстве Князя ("Русалка") и, наконец,- ночным кошмаром в "Утопленнике", где непогребенный мертвец каждый год является мужику, чтобы напоминать об измене христианскому долгу. (Спустя несколько лет подобная же тема будет повернута иначе: "Но отшельник, чьи останки Он усердно схоронил, За него перед Всевышним Заступился в небесах",- "Родник", 1835.)
В "простонародной сказке" (подзаголовок "Утопленника") трудно пройти мимо одной детали, поданной с изощренной небрежностью и потому едва ли заметной, но если заметить - приводящей содрогание. Мужик, открыв окно, видит мертвеца:
С бороды вода струится,
Взор открыт и недвижим.
Все в нем страшно онемело,
Опустились руки вниз,
И в распухнувшее тело
Раки черные впились.
В ком все "страшно онемело"? У кого "Опустились руки вниз"? У мертвого? Онеметь всем телом, руки опустить может только живой - от страха. Значит, в описание мертвеца встроено описание ошалевшего от ужаса мужика - а дальше (всего через запятую) опять мертвец с его "распухнувшим телом" и впившимися раками,- и уже не разберешь, кто поистине труп - мертвый или живой.
Одним словом, в годы после "Пророка" идет ревизия всей собственной прошлой жизни. О том, что это действительно так, говорит датированное 19 мая 1828 года "Воспоминание".
11. В черновом продолжении "Воспоминания" появляются, как известно, ...два призрака младые,
Две тени милые, два данные судьбой
Мне ангела во дни былые;
Но оба с крыльями и с пламенным мечом,
И стерегут - и мстят мне оба,
И оба говорят мне внятным мертвым языком
О тайнах вечности счастия и гроба.
Это не те ангелы, что серафим в "Пророке", и другой меч. "И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни" (Быт.3,24).