Страница 47 из 91
Дар напрасный, дар случайный..."
Так обнаруживается в "Анчаре" лиризм - эхо стихотворения о даре напрасном, которое было отречением от "Пророка", опровержением "Пророка", бегством от него.
"Анчар" - отповедь автора "Пророка" автору стихотворения "Дар напрасный, дар случайный".
- Вот (гласит эта отповедь), вот, я показываю тебе мир, из которого возникают такие стихи, как твой "Дар напрасный...": это мир сплошной смерти, сплошного зла, и ты сам - гражданин этого мира Если бы из стихотворения о даре мог возникнуть реальный мир, он, был бы таков, как в "Анчаре"; ты стал бы демиургом мира, недостойного существовать, пародии на мир Божий. Пусть этого не случилось, пусть стихи о даре напрасном остались стихами - но в них ты признал, что "правды нет - и выше", что нет ничего кроме неправды, кроме "враждебной власти". И, значит, вы, "мира-то Божьего" не приемлющие,- мир зла принимаете, и принимаете по своей воле. Ты принял мировое зло как последнюю истину, неправду принял как правду. Тем самым ты стал соучастником в торжестве мировой неправды и пособником враждебной власти зла. Благодаря таким, как ты, мир, изображенный в "Анчаре", существует реально. Ибо взгляд на жизнь как на дар напрасный и случайный, на мир как на сплошное зло - сам есть зло, есть кощунство, умножающее зло в мире. Тебе не на кого пенять, анчар - в твоей душе.
Таков ответ. Вспомним разъяснения, которые Мефистофель дает Фаусту относительно природы его увлечения Гретхен; там такой же диалог с собой. "Анчар" - лирика в той же мере, как и "Сцена из Фауста". И метаморфозы, что претерпевает в "Анчаре" созданная в "Пророке" картина мира - когда с героем "Пророка" соотносится то анчар, то раб, то стрелы, а то и князь, эти стрелы рассылающий (слово поэта не раз уподоблено у Пушкина стреле),- эти метаморфозы имеют лирическую природу: и древо яда, и князь, и раб, и стрелы - все это не что иное, как смятые, изувеченные осколки авторского "я" "Пророка". В "Анчаре" "я" "Пророка" размножилось, раздробилось, исчезло - ибо в мире вне Бога не может быть никакого "я".
Обращусь теперь к тому авторскому свидетельству о лиризме "Анчара", которое упоминалось выше. В рукописи стихотворения имеется английский эпиграф - цитата из Кольриджа. Он гласит:
"Это - ядовитое дерево, которое, будучи пронзено до сердцевины, плачет только ядовитыми слезами".
При публикации эпиграф снят. Почти наверняка - снят (говоря словами автора) "по причинам, важным для него, а не для публики" ("Отрывки из Путешествия Онегина". - В.Н.). Снят потому, что явственным образом интимен, пожалуй даже исповедален. Название произведения Кольриджа не указывается, а оно важно. Это - трагедия, она называется "Remorse", то есть "Раскаяние", а лучше - "Угрызения совести". У автора "Анчара" есть стихотворение, которое могло бы называться в точности так же, если бы не называлось "Воспоминание". Эпиграф может служить метафорой того состояния души, какое и дано в "Воспоминании": душа поистине "пронзена до сердцевины", в ней "горят... Змеи сердечной угрызенья" (мотив яда), есть и "слезы", которые, при том безысходном самоистязании, каким является в этих стихах раскаяние, впору и ядовитыми назвать; а последовавший за "Воспоминанием" "Дар напрасный..." - что это как не ядовитая слеза?
Основа сюжета трагедии Кольриджа - отношения двух братьев (за помощь в части работы, относящейся к трагедии Кольриджа, выражаю сердечную признательность Н.В.Перцову и М.М.Кореневой. - В.Н.). Действие (оно относится к эпохе после избавления Испании от владычества мавров начинается возвращением старшего, дон Альвара, из изгнания в родную Гранаду (любопытно: мавры, Испания, Гранада - все это имеет отношение - через Новеллу В. Ирвинга - к "Сказке о золотом петушке", по пафосу близкой к "Анчару". - В.Н.). Младший брат, Ордонио, злоумышлял против старшего, но дон Альвар, вернувшись, не хочет творить возмездие, которого требует его преданный оруженосец. Помни, говорит дон Альвар, я его брат, поистине глубоко оскорбленный, но все же брат! - Да ведь это, отвечает оруженосец, делает его вину еще чернее! - Тем нужнее, возражает дон Альвар, чтобы я разбудил в нем угрызения совести. - Угрызения совести, говорит слуга, таковы, каково сердце, в котором они пробуждаются. Если оно мягко, то способно к истинному раскаянию, но если оно гордо и мрачно, то это - ядовитое дерево, которое, будучи пронзено до сердцевины, плачет только ядовитыми слезами!
Поставив последние слова в эпиграф, Пушкин тем самым уподобляет свой анчар сердцу "гордому и мрачному", раскаяние которого ядовито. Чье же это сердце? Странно было бы думать, что имеется в виду кто-то другой (ведь "Анчар" не эпиграмма!), а не сам автор жестокого, но безадресного раскаяния в "Воспоминании" и "гордого и мрачного" стихотворения о даре напрасном.
Если это так, то надо дополнить пересказ диалога. Дон Альвар не хочет карать брата, "не сделав никакой попытки спасти его... Вот эту самую жизнь, которую он замыслил отнять, он сам же однажды спас от свирепого потопа...". Теперь, говорит дон Альвар, "я должен спасти его от него самого".
Спасти от него самого... Вот, кажется, ключевой мотив. Не являют ли - для Пушкина - отношения двух братьев подобия отношений поэта с самим собой? Не "злоумышлял" ли автор "Воспоминания" против автора "Пророка", не умыслил ли "отнять жизнь" у него в стихах, где жизнь названа даром напрасным? И не спасение ли от себя самого - цель диалога автора "Пророка" с автором "Воспоминания" и "Дара..." в стихотворении "Анчар"? [думается, исследователь темы "Пушкин и "Remorse" Кольриджа" найдет в английской трагедии - сверх темы спасения от бури ("Арион") и возвращения из изгнания - немало созвучий внутренним коллизиям поэта, могущих дополнить или скорректировать излагаемое. Что до меня, то одно из подобных созвучий приходит в голову немедленно. Возвращение на родину, в Испанию, вместе с верным слугой, из изгнания - это ведь первая сцена "Каменного гостя", который будет написан два года спустя и представляет собою самую "лирическую", по справедливому мнению А. Ахматовой, из "маленьких трагедий". Вот только героя зовут не дон Альвар - это имя присвоено Командору (который в двух главных для поэта "Дон Жуанах" - Тирсо де Молина и Мольера - имени вовсе не имел). - В.Н.].
Я отдаю себе отчет в жесткости сопоставления, но что делать? Мысль изреченная - известно что (для поэта особенно), но без нее бедный наш разум обойтись не может. И разве вся поэзия Пушкина - от лицейских "Желания" и "Мечтателю", от двух посланий к Чаадаеву, "Под небом голубым..." и "Заклинания", и т. д. до "Онегина", где одна ипостась авторской души убивает другую, читает мораль третьей в ответ на ее письмо, а затем сама выслушивает ее отповедь, и пр. и пр.,- разве это не беспрестанный диалог с самим собой, как в той же "Сцене из Фауста"? (Да и в "Каменном госте" не случайно Командор назван дон Альваром. В ситуации Кольриджа Пушкин "делит" себя между дон Альваром и его братом, а в "Каменном госте" - не исключено - между дон Гуаном и Командором дон Альваром. - В.Н.).
Сознаю и то, что соблазняю некоторых оглянуться на ветхую концепцию "двух Пушкиных" - от которой открещиваюсь сейчас же: это - детище позитивизма, который не знает иного измерения кроме горизонтального, иного подхода кроме количественного, у которого двоится в глазах от созерцания качественного различия между душой и духом, между обладателем гения и самим, Богом данным, гением, от ощущения их разноприродности, этой квадратуры круга, в которой не "двойственность", а единство - дорого стоящее носителю гения, но только и могущее излучать свет из самой порой безнадежной, казалось бы, темноты, давая нам отдаленное подобие того "сверхъестественного сияния Божественного Мрака", в который облечена Истина (Послание к Тимофею святого Дионисия Ареопагита.- Мистическое богословие. Киев, 1991, с. 5. - В.Н.).
"Анчар", где явлен мир без Бога,- несомненно своего рода художественная теодицея апофатического характера (оправдание и прославление Бога, опирающееся на отрицательные суждения), то есть высказывание, содержание которого предельно сверхлично. Вместе с тем содержание это прожито самым непосредственным, кроваво личным образом, предвозвещенным в "Пророке"; оно лирично. Дерзну назвать "Анчар" лирическим богословствованием. Это новое, после "Пророка", капитальное событие в духовной жизни и лирике Пушкина. "Дар напрасный..." - это "Как труп в пустыне я лежал"; "Анчар" - это "Восстань... Глаголом жги..."