Страница 48 из 91
"Пророк" был чистым наитием божественного гения, которое автору пришлось постигать, грубо говоря, на своей шкуре. В "Пророке" пушкинский гений слишком опередил своего обладателя. В "Анчаре" поэт осознает качественное различие между собою самим и своим гением - и тем самым сокращает это различие; в "Анчаре" душа на деле стремится догнать дух; это делается не только по наитию, но и собственным духовным усилием: работой не только художественной интуиции, но и человеческой совести и разума. Оттого в "Анчаре" нет трепетной импульсивности, характерной для чистой лирики; это жесткое стихотворение, поистине модель мира, выстроенная с инженерной точностью, потому и неявен лиризм: кровавый личный опыт скрыт, как скрыт в здании труд и пот каменотеса; лирический эпиграф убран.
Эта модель мира осознанно нова. В "Анчаре" прямо назван начальный и одновременно центральный момент трагической истории всего человечества - увиденный теперь и как факт личной биографии.
Мы поймем это, сопоставив вторые строфы двух стихотворений: "Дар напрасный..." и "Анчар":
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал? Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила
И зелень мертвую ветвей
И корни ядом напоила.
Вопрос - ответ (почти полный синтаксический параллелизм). Но ответ - не только ответ. В нем еще и оценка вопроса, который сам по себе кощунствен, ибо порожден логикой падшего мира. В ответ на обвинение "власти" во враждебности - напоминание о "дне гнева".
Эти слова обычно означают конец времен, Страшный суд (см. в Апокалипсисе ту же главу, где "конь бледный" и небо, свернувшееся "как свиток" - В.Н.). Но здесь имеется в виду не будущее, а прошлое, не конец, а начало времен - тот день, когда возникло древо яда: день, когда была преступлена первая по времени заповедь, когда вместо Бога послушали сатану ("будете, как боги" - Быт. 3, 5; ср. пародирование Бога князем в Анчаре"), вместо Отца вняли "природе" ("И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно" - Быт.3,6; ср.: "Природа жаждущих степей") - и так возник падший мир, покорный власти "природы", лежащий во зле, сплющенный и изуродованный настолько, что благая воля Творца может быть в нем представлена и осмыслена как "враждебная власть".
В "Анчаре" посреди этого мира растет "древо смерти", наоборотное отражение "древа жизни", растущего посреди Эдема. "Древо яда",- поясняет Пушкин название стихотворения в публикации "Северных Цветов" - как будто все не ясно из самого контекста. Но он делает это, открыто рифмуя "Анчар" с библейским рассказом о грехопадении.
Этот мотив уже мелькал: в черновом продолжении "Воспоминания" был ведь "пламенный меч" из того же библейского рассказа, преграждающий путь к "древу жизни". Но это был лишь мотив, и он скорее служил замыслу, чем строил его. В "Анчаре" событие грехопадения впервые становится в центре, играя, осмелюсь сказать, методологическую роль. Эта тема строит новый взгляд Пушкина на окружающий мир и на себя: картина мира строится в свете события грехопадения. Раньше у Пушкина такого не было, "Анчар" начинает новый этап.
Однако вряд ли автор "Анчара" забыл, что в самый первый раз о грехопадении у него было рассказано в центральном эпизоде кощунственной поэмы молодости, рассказано бесом, и притом в самых привлекательных красках; рассказано так, что Творец представлен не чем иным, как "враждебной властью".
Теперь два упоминания о дне гнева встретились. Один из черновых вариантов "Анчара" записан прямо на листке с черновиком официальных показаний Пушкина по делу о "Гавриилиаде" (август) [см. статью В.Б.Сандомирской в кн.: "Пушкин. Исследования и материалы", т.X,Л.,1982, с.244 - В.Н.]. Перебеленный автограф "Анчара" датирован автором 9 ноября 1828 года - месяц с лишним с тех пор, как было написано письмо с признанием в авторстве "Гавриилиады".
(Через какие-то недели он впервые видит женщину, о которой, оказывается, и шла речь когда-то в ерническом, но одновременно и молитвенном, финале "Гавриилиады":
И важный брак с любезною женою
Пред алтарем меня соединит.
Поистине - дар и жизнь составляют одно пространство.)
...Но что такое "ветвь с увядшими листами", которую принес бедный раб вместе со "смертною смолой"? (О эти клейкие листочки!..) Ветвь в руках - символ примирения и добра, призыв к миру и милосердию, напоминание о человечности человека. Что значит "с увядшими листами"? Мертвая, не годная быть таким символом? Или - уже не ядовитая?
А родной брат этой ветви - да и клейких листочков тоже - "Цветок засохший, безуханный" (ведь он пишется одновременно с "Анчаром")?
Что это - жалость к эфемерному, исчезающему навсегда, безвозвратно? "И жив ли тот, и та жива ли?"; "Или, не радуясь возврату Погибших осенью листов, Мы помним горькую утрату, Внимая новый шум лесов?" (это из того самого места VII главы "Онегина", где ему тяжела "Весна, весна, пора любви")...
Или напротив: такая щемящая нежность к отцветшему и уходящему, к живущим и отжившим - бессмертья, может быть, залог? Может быть, эфемерность и единственность "того" и "той" - это и есть доступное нам выражение их вечности? Ведь в этих стихах, в их нежности и любви, они, "тот" и "та", такие эфемерные, так живы - неужели у Бога они мертвы? Не может быть.
15. Поздний Пушкин
Начало самостоятельного творческого пути его я отношу к 1816 году ("Желание"). Стало быть, весь путь - двадцать лет.
В самой сердцевине этого срока и находится двухлетний период (осень 1826 - осень 1828) описываемого духовного кризиса: "Пророк" - "Воспоминание" и "Дар напрасный..." - "Анчар". В этом кризисе родился поздний Пушкин.
Одна из главных черт этого поэта - эсхатологический элемент. Не прямо, не тематически, а - тонально, в настрое, в угле зрения. Проявляется некая суровая трезвость во взгляде на мир и на себя ("спокоен и угрюм"). Порой какая-то даже холодноватая созерцательность, "изучающая" отстраненность: ну-ка, мол, посмотрим, где это я...
Кавказ подо мною. Один в вышине...
[Покойный Кайсын Кулиев, смеясь, говорил: горцы обижаются на эту строку. А для Пушкина Кавказ был первой ступенькой в монотеизм ("Подражания Корану"). - В.Н.]
Вертикальный, как уже было сказано, разрез мира; почти космический масштаб: люди "гнездятся", овцы "ползают". Все - в порядке, все - устроено, все - на своих местах; только вот в самой бездне, в "ущелье",- Терек играет, как зверь, хаос шевелится "в клетке железной" всего этого порядка и устройства: антипод и антитеза "неба содроганью" в "Пророке"; и в этом тоже - свой порядок...
"Обвал" - тоже картина мира, но - в динамике и звуке. Порядок на мгновение нарушается, становится как будто легче и удобнее для тех, кто "гнездится" и "ползает":
И путь по нем широкий шел,
И конь скакал, и влекся вол,
И своего верблюда вел
Степной купец... -
но через мгновение же все становится как было, как изначала устроено:
Где ныне мчится лишь Эол,
Небес жилец.
Везде - дух орлиной высоты, взгляд гостя, у которого свои мерки, своя система отсчета, другой масштаб. "Делибаш":
Посмотрите! каковы?
Делибаш уже на пике,
А казак без головы.
Мол, ведь я же вам говорил: не надо! - как о бессмысленной, хоть и азартно наблюдаемой, детской возне. Это словно обо всех нас, от Адама, и во всей трагикомической бренности.
И наконец, "Монастырь на Казбеке" с его бегством из "ущелья" в "соседство Бога", с необъявленной (хотя, впрочем, упомянут "ковчег") темой спасения от потопа - о чем шла речь в самом начале этих заметок.
Здесь же - "прощальная" тематика: и "Брожу ли я...", и переводы из Соути: "Медок" (где возвращение домой настойчиво видится в плане "Мы близимся к началу своему", в плане заката) и набросок "Еще одной высокой важной песни" (где он собирается "повесить" "смолкнувшую лиру" - ср. "Еще одно, последнее сказанье" Пимена, собирающего "погасить лампаду"), а также "Родрик" с его темой спасения души, отказа от мира и с примыкающим загадочным "Чудный сон мне Бог послал", с чисто евангельской трактовкой смерти. И "Чем чаще празднует Лицей" ("И мнится, очередь за мной..."), и "мой закат печальный" (ср. в "Медоке" - "Садится солнце"). Все эти предчувствия надо осмыслить не просто в привычном биографически-психологическом плане: все это личный обертон общего эсхатологического мотива, мотива конечности земного бытия как такового. Он звучит все сильнее: в сказках о рыбаке и рыбке и о золотом петушке, в "Страннике", в "Анджело", в "Медном всаднике" наконец.