Страница 29 из 31
Так, так, говорит, трудитесь, деточки, молитесь, не ленитесь... А сестре Дуне привез мешочек гороху, да и говорит:
Иди-ка ты, Дуняша, в монастырь просфоры печь: если послушаешь меня, то и глаза там пропечешь, навсегда здорова будешь, а если не послушаешь будут твои очи, как этот горох.
Ох, батюшка, куда уж мне в монастырь-то. Благословите лучше при сестре жить.
При сестре жить? Значит, в монастырь не желаешь? Ну так вот тебе мое благословение: будешь до самой смерти темной ходить.
Так и случилось. Дуня после того ослепла совсем, а я, горемычная, пятьдесят пятый год близ самой Лавры живу, сорок восемь лет одержима беснованием была, да двенадцатый годок ныне пошел, как исцеление от недуга своего получила..."
Наступил октябрь 1853 года. Время сотворити Господеви уже приближалось для блаженного старца. Провидя это, Феофил ровно за месяц до своей кончины совсем перестал принимать пищу и довольствовался кусочком антидора, омокаемым в разведенное водой вино. От долгого молитвенного стояния у него стали пухнуть ноги, но он не обращал на это ни малейшего внимания и еще более усугублял свой молитвенный подвиг.
Особенное же его усердие к молитве было заметно в годину тяжелых для России испытаний в начале Крымской войны. Перед каждым печальным известием с театра военных действий старец ходил уныло опустив голову и безутешно плакал по целым дням. Желая однажды известить братию о весьма неудачном для нас кровопролитном сражении, он изранил терновником свое лицо и руки и лег под навесом сарая, истекая кровью.
Боже мой! Что с вами случилось, батюшка? испуганно вопросила Феофила случайно прибывшая в ту пору в Китаев Флоровская игумения Агния.
Ничего, ничего, родная... Это я сто пьявок на свое грешное тело поставил. Иди! Иди!..
Ах, страсти какие! Зачем это, батюшка?
Так треба, так треба... Это моя жертва. Жертва за русских воинов, сегодня ночью за веру, царя и отечество на поле брани живот свой положивших...
Но несмотря на такие причиняемые своему телу пытки и сильное истощение сил, старец по-прежнему ходил к обедне, утрене и вечерне, почти ежедневно приобщался Святых Христовых Тайн, вычитывал правила святых отец, клал бесчисленные поклоны, читал Псалтирь и Евангелие и поучал богомольцев. В конец зимы блаженный удостоился откровения о времени своего отшествия к Богу и, напоминая о своей скорой кончине, подозвал однажды келейника Ивана и говорит.
Иван, что ты думаешь в эту минуту?
Ничего не думаю, отвечал тот.
А я так думаю подавать к Царю небесному прошение о том, чтобы перезимовать эту зиму на земле, потому что Прасковья (так называл он святую мученицу Параскеву, к которой питал особенное уважение) не хочет рыть для меня зимою могилы.
Иван не обратил внимания на эти слова, но после они оправдались. Во второй раз старец подозвал другого келейника, Пантелеймона, к окну своей кельи и, указывая на монастырский двор, говорит:
Смотри, Пантелеймон, вон над могилою крест стоит. Видишь?
Нет, не вижу, отвечал келейник, потому что, действительно, на том месте, куда показывал отец Феофил, не было ни креста, ни могилы. И только по кончине блаженного старца, когда отпущенный им для посещения святых мест келейник возвратился в Китаев, он припомнил слова его, ибо точно увидел на показанном им месте могилу Феофила и крест, поставленный над ней одним из усердных его почитателей.5
За неделю до своей кончины старец упросил Китаевских послушников навозить от Днепра земли и ссыпать ее возле кельи в виде могилы. Затем вымерил ее длину и ширину палкой и с этой палкой потом уже не расставался.
Давно бы, повторял он, треба мне умереть, да Прасковья молится обо мне Богу. Келейник же Иван, видя что старец не на шутку предрекает скорое отшествне свое из
земного мира, стал скорбеть и печалиться о своей будущей судьбе.
Батюшка, плакался он, на кого вы нас оставляете?.. Попросите, ради Бога, наместника Лавры, чтобы меня в число братии вписали...
Впишут, впишут... Не только впишут, но и монахом сделают.
Кого? Меня? Непотребного слугу? Бывшего беглеца и бродяжку? О, нет! Этого не будет. Не будет!
В мале верен был еси мне, над многим тя Господь поставит... отвечал ему на это блаженный.
И действительно, в тот же самый день старец отправился к наместнику Лавры архимандриту Иоанну, сообщил ему какую-то необыкновенную об Иване тайну, после чего наместник с радостью согласился на пострижение келейника в монашество и нарек имя ему Димитрий.
Когда же, после совершившегося факта, Лаврская братия стала спрашивать у Димитрия о причине такого скорого пострижения его во иноческий чин, келейник таинственно отвечал:
Не могу сказать это тайна. О ней знает только старец Феофил, отец наместник да я. Если же я сообщу о ней кому-либо, то, по слову старца Феофила, мы с отцом наместником тотчас помрем.
Но не на одного только келейника Димитрия простирал старец свои попечения и заботы. Была у него в Киево-Флоровском монастыре родная сестра, послушница Анна6, о пострижении которой в монашество незадолго до своей кончины он лично хлопотал перед игуменией Агнией. Кроме того, старец имел в городе множество духовных сынов и дочерей, которых каждодневно навещал и, являясь дли всех скорым помощником в скорбях и болезнях, давал им предсмертные наставления и делал благотворения, утешая всех лаской и укрепляя своими молитвами.
Один очевидец рассказывал мне нижеследующий поразительный случай: "Жила на окраине города Шулявка бедная вдова с дочерью по фамилии Рудничиха. При жизни покойного мужа жили они безбедно и хорошо: держали почтовых лошадей и занимались торговлей, но сделавшись вдовою, Рудннчиха осталась без всяких средств и впала в крайнюю нищету. С большими усилиями и трудом, часто без куска насущного хлеба проводила она свою одинокую жизнь, но к довершению несчастья, дочь ее слегла в постель и заболела смертельной лихорадкой. Был поздний час вечера. Больная лежала без памяти. Сердце матери надрывалось в отчаянии: наступали последние минуты умирающей, но помочь было невозможно, ибо пригласить врача не было денег, и оставалось только последнее средство это обратиться к Врачу Небесному. "Боже мой, какая я несчастная, рыдала отчаявшаяся мать. Все отшатнулись от меня убогой и нищей. Хоть бы к батюшке Феофилу за советом пойти. Хоть бы ему, печальнику нашему, о своем горюшке поведать. Хоть бы у него святых молитв о здравии болящей испросить..." Но а это было для нее невозможно. Китаевская пустынь находилась за несколько верст и оставить умирающую без присмотра было рискованно. И вот, когда испуганная мать изнывала в тоске и ломала в отчаянии руки, ей показалось, что кто-то прошел мимо ее окна и вошел в сени. "Кто бы это в такой поздний час?
подумала Рудничиха и подошла к двери, но, отворив ее, остановилась в изумлении: у порога стоял старец Феофил и ласково глядел на нее. "Мир тебе! Не бойся, это я... Ведь ты желала меня видеть, и я пришел к тебе". Затем он подошел к постели умирающей и благословил ее. Рудничиха упала ему в ноги и огласила комнату воплями. "Тише, тише, не плачь, утешал ее старец. Дочь твоя не умирает. Ей только холодно." И, снявши с себя свой верхний теплый кафтан, накрыл им болящую, а сам стал молиться. Через полчаса он оделся и молча вышел из избы. Взволнованная мать подошла к постели умирающей дочери, но та с радостной улыбкой глядела ей в глаза. "Мама! Как мне легко, как хорошо теперь... А кто это был сейчас у нас?" "Отец Феофил, родная моя, отвечала ликующая мать. " Отец Феофил?.. Ах. почему же ты не разбудила меня?" " Но ведь ты лежала при смерти, дитя мое". "При смерти?.. Ну так подыми же меня теперь". Больная встала с постели и прошлась по комнате. Через час молодая девушка, к радости отчаявшейся матери и к великому изумлению соседей, сделалась совершенно здоровой.
Оставалось три дня земной жизни старца Божия. В Феофиле обнаружилась какая-то особенная деятельность: он делал разные распоряжения, смысл которых понятен был только ему одному. Так, например, он сам поставил через порог занимаемой им кельи скамью и возлегши на нее, говорил келейному, что в первый раз в течение тридцати восьми лет ложится так покойно и что удивляется, как это прежде не догадался об этом.
Затем он подозвал к себе Димитрия и, вручая ему немного ладану и смирны, велел немедленно отнести наместнику Иоанну. Это было в понедельник вечером, 26 октября, и пока келейник добрался до Лавры, там уже начиналась утреня. Наместник стоял в это время в алтаре Великой церкви и, когда Димитрий передал ему ладан и смирну, чрезвычайно изумился. Томимый любопытством, он тотчас по окончании утрени отправился в Китаев, чтобы навестить блаженного старца.