Страница 73 из 239
Вопрос. Святой Иоанн Кронштадтский пишет о себе: "вот я опять поддался такому-то помыслу". Он так говорит о себе от смирения?
Ответ. Его слова свидетельствуют о том, что он внимал себе, следил за собой, не считал себя достигшим совершенства, боролся с грехом, но в то же время он не мог не осознавать себя необыкновенным человеком. И не только по фактам чудес: ведь он углубленно молился и чувствовал обилие благодати, действовавшей через него. Известен случай, когда во чреве одной матери умер плод. Отец Иоанн выгнал всех из комнаты, молился, обливаясь потом, и затем сказал: "Богу угодно плод воскресить". Откуда он знал - он же не доктор, - что происходит во чреве матери? значит, в тот момент он чувствовал в душе нечто необыкновенное. Когда он служил Литургию, то испытывал такой молитвенный подъем, что присутствовавшие в алтаре содрогались от благоговейного ужаса, находясь рядом с ним. В таких подвижниках, как отец Иоанн, действует высшее смирение. Вовсе необязательно, чтобы они творили чудеса, я просто привел очень яркий пример, когда благодать проявляется даже внешне.
Вопрос. Из письма святого Иоанна Златоуста к Олимпиаде: "И Сам Христос, показывая, насколько важнее девства милостыня - скипетр, который ты сама крепко держишь и за который давно стяжала себе венец, - изгнал из того сонма половину дев, так как они вышли без этой добродетели. Лучше же сказать, потому, что они не владели ею в достаточной степени, потому что масло у них было, но не в достаточной мере; а тех, которые вышли без девства, но облечены были добродетелью милостыни, принял с великою честию, называя их благословенными Отца, призывая их к себе, даруя им участие в Царстве Своем, провозглашая об их добродетели перед всей вселенной". Получается, что милостыня выше девства? Мне было непривычно услышать такое толкование притчи о юродивых девах: если честно, непонятно, причем тут милостыня.
Ответ. Необходимо иметь в виду, что святитель Иоанн Златоуст обращался к конкретному человеку, подбадривая его в совершении определенной добродетели. Надо думать, что Олимпиада занималась в особенности именно добродетелью милостыни, поэтому он и подбадривает ее в этом отношении. Может быть, и скорее всего, она была вдовицей. Вот он ее как бы и утешает: не печалься, что ты не девица, ибо милостыня выше девства. Все очень просто. Ведь понятно: если у человека будет девство, но не окажется никаких других христианских добродетелей - молитвы, поста, бдения, милосердия, - то оно одно само по себе не принесет никакой пользы. То есть целомудрие без прочих добродетелей - это ничто. Например, жрицы богини Артемиды, по самому уставу своего ложного богослужения должны были быть девицами, но эта девственность, поскольку жили они в заблуждении, поклоняясь бесам, никакой пользы им не приносила. у римлян тоже был культ какой-то богини (не помню ее имени), которой должны были служить девицы, что-то подобное было и у египтян. сама по себе девственность, если она соединена с заблуждениями, а также при отсутствии прочих добродетелей, ничего не приносит. Целомудрие должно соединяться с определенными добродетелями, поэтому Иоанн Златоуст говорит правильно. Только не нужно его слова абсолютизировать так, будто бы милостыня вообще выше девства.
Если взять только девство и только милостыню - то да, милостыня выше. Но если взять милостыню с девством и милостыню без девства, то получится, что милостыня с девством, конечно, выше. Если взять, допустим, молитву без девства и молитву с девством, то молитва с девством будет выше и молитва девицы будет более угодна Богу. И не только целомудрие, но и вообще воздержание - даже у человека, который, может быть, имел в прошлом плотские грехи, - приравнивается почти к девству и является великой добродетелью пред Богом и великим жертвоприношением ему. Поэтому умалять значение целомудрия никак нельзя. Это действительно особая жертва Богу, можно сказать, всесожжение Ему. Иоанн Златоуст истолковывает притчу о десяти девах в узком смысле и приспосабливает к данному случаю, толкуя елей как милостыню. Самое мудрое объяснение этой притчи, по моему мнению, принадлежит Серафиму Саровскому, который говорит, что елей - это благодать.
Вопрос. У аввы Дорофея в одном месте его творений сказано: "Телесные труды нужны, ибо когда смиряется тело, смиряется и душа". В другом месте он говорит, что труд без смирения ничто. Значит, не всякий телесный труд приводит ко смирению или совершается с пользой? В той же книге прочла, что труд сам по себе суетен и вменяется ни во что. Но если это так, то как же тогда относиться к первому высказыванию преподобного Дорофея?
Ответ. Под телесными трудами нужно понимать не тот труд, когда кто-то доски пилит, а прежде всего посты, поклоны, всенощные бдения и прочие чисто монашеские подвиги. Они полезны тогда, когда через смирение тела смиряется и душа. То есть авва Дорофей в своей книге указывает, как правильно совершать телесные подвиги. Если они приводят к надмению, что часто бывает у неопытных (а это происходит, когда телесное делание не соединено с духовным, то есть с умной молитвой, с покаянием), тогда телесные труды не только не приносят пользы, но даже причиняют вред, потому что надмевают человека. Я не вижу здесь никакого противоречия. "Сам по себе труд суетен и вменяется ни во что" - действительно, если мы делаем поклоны, а при этом кичимся и не приобретаем смирения, то поклоны эти превращаются в физкультуру, являясь притом не самым лучшим упражнением. Так что никакого противоречия в словах аввы Дорофея нет.
Вопрос. Расскажите, пожалуйста, какую грубую ошибку можно совершить из-за ложного смирения? Умом стараешься смиряться, а душа не смиряется. Ощущаешь это при искушении, начинаешь о том скорбеть, а потом опять все повторяется, падаешь даже в мелочах.
Ответ. что значит "ложное смирение"
А пока человек не убедился в чем-то своим сердцем, с уверенностью можно сказать, что по-настоящему он так о себе и не думает. Человек, если можно так выразиться, мыслит сердцем: если он сердцем не думает так или иначе, значит он вообще в том не убежден - будь то хорошее или плохое. Поэтому самое главное - найти ту меру смирения, при которой ты бываешь искренне убежден сердцем, а уже от нее начинать двигаться дальше и понуждать себя к большему.
Беседа 14. О правильном отношении к стяжанию добродетелей
Сегодня я хочу поговорить о правильном отношении к стяжанию монашеских и вообще христианских добродетелей, о правильном отношении к исполнению заповедей. Когда новоначальный вступает на путь духовного делания (даже не так важно, монашествующий он или мирянин), он должен знать, как правильно приобретаются добродетели. Конечно, есть различия между тем и другим образом жизни и одни добродетели в большей степени приличествуют мирянам, а другие - монашествующим. Об этом замечательно, мудро говорит святитель Игнатий (Брянчанинов) в своем "Слове о спасении и христианском совершенстве", которое я сейчас пересказывать не буду, так как это не касается главной темы. Итак, если мы не будем иметь правильного подхода и начнем делать все неразумно, то, конечно же, преуспевать в стяжании добродетелей не будем, а останемся безуспешными, впадем в нерадение и, может быть, растеряем даже ту ревность, тот запал, который у нас был перед вступлением на путь духовной жизни, - впадем в состояние полной опустошенности.
Когда мы приступаем к исполнению каких-то добродетелей, у нас возникает, как это и свойственно человеку, желание приобрести то, к чему мы стремимся, как можно быстрее и с минимумом трудов. И в связи с этим, читая святоотеческую литературу, а порой даже не святых отцов, а каких-то современных авторов, не очень еще авторитетных, иногда даже таких, которые не на аскетические темы пишут, а рассуждают о вопросах нравственности в общих чертах, не указывая конкретных способов, как стать людьми нравственными, мы ищем у них указание на то, как лучше, как легче совершить свой путь. Человек даже собственно о пути и не думает, а думает о том, как легче стяжать те добродетели, которые или привели бы его в состояние духовного совершенства или, по крайней мере, дали бы ему покой от мучительной борьбы со страстями. И таким образом, мы понимаем прочитанное в святоотеческой литературе не так, как понимали это сами писатели тех книг, допустим Иоанн Лествичник или любой другой древний или более близкий к нам по времени автор, например святитель Игнатий (Брянчанинов). Мы ищем в этих книгах какой-то мудрый совет, который сразу или почти сразу привел бы нас к цели. Глядя на святоотеческую литературу через призму предвзятого к ней отношения, когда мы думаем, что, изучив ее, мы найдем там что-то такое, что поможет нам стать исключениями из общего правила, мы, конечно же, понять ее правильно не можем.