А.Л. Беглов

А.Л. Беглов

Епископат Русской Православной

Церкви и церковное подполье

в 1920-1940-е гг.

Церковное подполье в жизни Русской Церкви в 1920-1940-е гг.

В арсенале антицерковных мер, находившемся в распоряжении советского государства, центральное место занимали не столько прямые репрессии против духовенства и верующих, сколько инструмент гораздо менее заметный, чем ссылки и расстрелы, но не менее действенный. Речь идет о произвольном изменении границы легальности, практиковавшемся властями на всем протяжении рассматриваемого периода. Впервые эта стратегия была опробована в 1922 г. в ходе кампании по изъятию церковных ценностей как средство давления на непокорную иерархию. Сделав ставку на обновленцев, власть не спешила зарегистрировать органы управления Патриаршей Церкви и постоянно подчеркивала ее нелегальный статус [1]. Дело осложнялось тем, что в советской риторике определение нелегальный имело не только юридический смысл (именно так понимаем его и слово подполье мы), но и политический оттенок и использовалось как достаточное доказательство враждебности такой организации новому строю. В течение 1920-х гг. нелегальны были органы центрального и епархиального церковного управления, без которых невозможно каноническое функционирование Православной Церкви, поскольку они оставались без должной регистрации. Постепенно их регистрация стала восприниматься церковными деятелями как желанная цель, а в руках государства она превратилась в приманку, в средство давления на иерархию и практически на все сферы церковной жизни.

Регистрация центрального (Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и действующего при нем Синода) и епархиального (епархиальных архиереев и епархиальных советов) церковных управлений была достигнута в 1927 г. ценой тяжелых компромиссов и последовавших расколов [2]. Но здесь Церковь оказалась в подготовленной для нее ловушке. В апреле 1929 г. Постановление ВЦИК и СНК "О религиозных объединениях" поставило жесткие пределы легальному существованию Церкви. За пределами легальности окончательно остались: монашество, церковная благотворительность, образование, хозяйственная деятельность и масса незарегистрированных или снимаемых с регистрации общин, поскольку "религиозное общество или группа верующих" могли "приступить к своей деятельности лишь после регистрации общества и группы в подлежащем административном отделе (отделения или части) местного исполнительного комитета или городского совета" [3]. Легальность перестала быть пряником и превратилась в кнут.

На протяжении 1930-х гг. нелегальное положение было одним из главных поводов для репрессий против Церкви - как подпольной, так и легальной ее части, духовенства как лояльного митрополиту Сергию (Страгородскому), так и оппозиционного по отношению к руководству Московской Патриархии. Причем тенденция к сужению легальности действовала все 1930-е гг. В частности, в мае-июне 1937 г. высшее руководство страны рассматривало возможность окончательного запрета Российской Православной Церкви, за которым должно было последовать ее полное уничтожение [4]. Частью этого плана очевидно было и готовившееся тогда же дело против центрального церковного управления в лице Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), которое должно было стать расстрельным [5].

Политика властей, направленная на последовательное вытеснение Церкви из легальной жизни, имела для Церкви далеко идущие последствия. В подполье в 1920-1930-е гг. оказались почти все сферы церковной жизни, причем их распространение за пределами легальности носило массовый характер. Первыми в подполье оказались монашеские общины. De jure монастыри рассматривались советским государством прежде всего как хозяйственные предприятия, и потому национализация церковного имущества, провозглашенная Декретом 1918 г. "Об отделении церкви от государства и школы от церкви" [6], стала основанием для передачи монастырских комплексов местным советам и для роспуска общин. С начала 1920-х гг., по мере закрытия обителей, в окрестных селах и городах стихийно начали возникать "домашние" монастыри. В 1922-1929 гг. практически вся территория страны, особенно европейская часть России и Украина, оказалась покрыта сетью таких монастырей, в которых жили от 3-4 до 20-30 человек, а общее число насельников "домашних" монастырей по самым общим оценкам превышало 30000 человек [7]. Одновременно в середине 1920-х гг. возникает еще один тип нелегальных монастырей - общины, изначально созданные как подпольные.

Если "домашние" монастыри стали результатом дробления ранее существовавших общин, то изначально подпольные общины возникли благодаря естественному притяжению к их руководителям людей, стремившихся к духовной жизни, в основном молодежи. Очевидно, одним из самых крупных нелегальных монастырей был конгломерат подпольных общин, сформировавшихся вокруг нескольких наставников московского Высоко-Петровского монастыря. По нашим подсчетам, в начале 1930-х гг. численность его тайных постриженников достигала 170-200 человек [8].

В 1930-е гг., с началом массового закрытия церквей, к подпольным монастырям присоединились незарегистрированные приходские общины, продолжавшие собираться на богослужения (со священниками или без них) после закрытия храмов. Если судить по интенсивности легализации незарегистрированных приходских общин, происходившей на Украине и в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны, их число к началу 1940-х гг. составляло на Украине 5000-6000 (примерно 50% от закрытых церквей), а в Белоруссии - около 600 (примерно 20% от закрытых церквей). В России массовое возвращение к храмовому богослужению нелегальных общин произошло лишь в некоторых областях, подвергавшихся оккупации. Но если допустить, что в РСФСР каждая третья снятая с регистрации община продолжала свое существование после закрытия ее храма, то число нелегальных приходов здесь составит порядка 8000-10000 [9]. Эти цифры основаны на предположении и потому условны. Вместе тем они дают возможность представить масштабы распространения нелегальных приходов накануне 1940-х гг. Кроме того, в 1920-1930-х гг. в подполье действовали по крайней мере одно высшее учебное заведение Патриаршей Церкви и множество детских и молодежных образовательных кружков, значительно были развиты запрещенные Постановлением 1929 г. благотворительность и хозяйственная деятельность. Тем самым в 1920-1930-е гг.

подполье оказалось главным способом сохранения церковной жизни, которая не могла существовать в легальных условиях.

Тенденция к сужению легальной жизни Церкви, действовавшая в политике советского государства в предшествующий период, начала меняться в конце 1930-х - начале 1940-х гг., когда в новой международной обстановке государственная власть решила более активно использовать потенциал Церкви во внешнеполитической деятельности, а с началом Великой Отечественной войны - и как важную мобилизующую силу внутри страны [10]. В период "нового курса" в государственно-церковных отношениях сфера легальности была существенно расширена. В годы войны снова была разрешена благотворительная деятельность, стали открываться монастыри и храмы. Однако расширившаяся было зона легальности оставалась подвижной: новое положение Церкви оформлялось лишь постановлениями правительства и не закреплялось законодательными актами. Сталинское руководство не собиралось связывать себя какими-либо, пусть даже формальными обязательствами, и рассматривало свою церковную политику как "клапан", который можно открывать и закрывать в зависимости от необходимости [11]. Этот клапан снова будет перекрыт в 1948-1949 гг. Тогда будет остановлена легализация подпольных общин, разрешенная церковная благотворительность ограничена возможностями официального пенсионного фонда Патриархии, запрещены крестные ходы. И все же в 1940-е гг.

церковное подполье уже не было поводом для репрессий против легального духовенства; оно постоянно находилось в сфере внимания руководства страны, хотя в целом и не влияло на его позицию в отношениях с Церковью. В отличие от политического руководства Совет по делам Русской Православной Церкви (а, возможно, через него - и органы государственной безопасности) пытался проводить линию на легализацию церковного подполья и неоднократно использовал факт его существования в качестве аргумента при отстаивании своей позиции в отношениях с Церковью перед лицом вышестоящих инстанций.