Страница 2 из 5
Такая позиция Совета и в целом политика "нового курса" способствовали тому, что 1940-е гг. стали новым этапом в истории церковного подполья. Центральной тенденцией в его жизни в это время стало стремление к легализации всех сторон церковной жизни, ранее вытесненных за пределы законного. Религиозный подъем, набиравший силу с конца 1930-х гг., дал себя знать в полной мере во время Великой Отечественной войны. 1941-1942 гг. были ознаменованы возвращением на оккупированных территориях к храмовому богослужению тысяч подпольных общин - приходских и монашеских. После освобождения большинство из них были зарегистрированы и тем самым обрели легальный статус. На территориях, остававшихся в тылу красной армии, все большее число верующих подавало заявления об открытии церквей. Далеко не последнюю роль в этом процессе играли незарегистрированные общины и заштатное духовенство. Последнее стало основным кадровым резервом легальной Церкви как на епархиальном, так и на общецерковном уровне. В период войны развернулась и была признана властями церковная благотворительность. На пять лет (до 1948 г.) к легальному существованию вернулись паломничества к неофициальным (находившимся не в действующих монастырях) святыням и традиционные крестные ходы внутри приходов.
Была легализована и постепенно нашла свое место в системе государственного распределения ресурсов хозяйственная деятельность Русской Церкви. Можно сказать, что легализация церковного подполья была одним из важнейших механизмов церковного возрождения 1940-х гг.
Переход большей части церковной жизни к нелегальному существованию в 1920-1930-е гг. и ее возвращение в сферу легальности в 1940-е гг. были бы невозможны без участия в этих процессах легальной церковной иерархии - епархиальных архиереев и центрального церковного руководства. Исследованию их места в процессах, происходивших в церковном подполье в 1920-1940-е гг., и посвящена настоящая статья.
Легальный епископат и церковное подполье в 1920-1930-е гг.
Впервые вопрос о взаимоотношениях легального епископата церковного центра с церковным подпольем поставили зарубежные историки В.И. Алексеев и Ф. Ставру, изучавшие жизнь Православной Церкви на оккупированных территориях во время Великой Отечественной войны. В немецких архивах ими была обнаружена записка Патриаршего экзарха Прибалтики митрополита Сергия (Воскресенского), бывшего с конца 1920-х гг. управляющим делами Временного Патриаршего Синода, а затем - Патриархии в сане епископа Дмитровского и одним из ближайших помощников Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Сергия (Страгородского). Оказавшись в 1941 г. на оккупированной территории Прибалтики, митрополит Сергий вынужден был отстаивать перед немецкими властями необходимость сохранения канонического общения Прибалтийского Экзархата с Московской Патриархией. Для оккупационных властей им была составлена записка, где в частности говорилось следующее:
"Насильственный роспуск общественно признанного руководства [Московского] Патриархата вызвал бы только тайное руководство Патриархатом, что значительно бы затруднило слежку за ним со стороны полиции. Вообще же существовала в России очень живая тайная религиозная жизнь (тайные священники и монахи; тайные молитвенные места; тайные богослужения; крестины; исповеди; причастия; венчания; тайные богословские занятия; тайное хранение Священного Писания, литургической утвари, икон, священных книг; тайные сношения между общинами, епископствами и руководством Патриархата, и т.д.). Если бы захотели также уничтожить и тайное руководство Патриархатом, то должны были бы казнить и всех епископов, - среди них и тайных, которые в такой нужде были созданы один за другим. И если мы посчитаем невероятным, что когда-то все же удастся совершенно уничтожить церковную иерархию, то религия все же останется здесь, а атеистическая пропаганда не сделала ни шагу вперед. Советское правительство поняло это, и поэтому предпочло, чтобы руководство Патриархатом существовало" [12].
Как видим, митрополит Сергий свидетельствует о существовании в СССР церковного подполья, о "тайных сношениях" между подпольем и легальным Патриархатом, о том, что размах тайной религиозной жизни оказался той причиной, по которой советская власть не пошла на полное уничтожение Церкви. Сами публикаторы этого документа были склонны воспринимать утверждение митрополита Сергия как некое преувеличение, вызванное необходимостью объяснять немецким властям, почему в Советской России продолжает существовать легальная, но оппозиционная - на чем настаивал митрополит Сергий (Воскресенский) - Церковь. Однако сам автор записки действовал, исходя из реальности описанной им ситуации. Как стало известно из недавно опубликованного отчета митрополиту Сергию одного из первых сотрудников Псковской миссии [13], Экзарх поставил перед ее участниками задачу искать и привлекать к открытому служению заштатных священников, живших и негласно исполнявших требы на территории Псковской области [14]. В нелегалах митрополит Сергий (Воскресенский) видел кадровый резерв легальной Церкви. Вместе с тем из его слов видно, что бывший управляющий делами Московской Патриархии, а значит и все ее руководство были хорошо осведомлены о размахе и разнообразии церковного подполья.
Вопрос в том, был ли легальный епископат лоялен или только терпим к церковным нелегалам в этот период и, если он участвовал в созидании подполья, то насколько активно.
Известно несколько случаев участия легальных епископов в подпольной церковной жизни. В 1924-1935 гг. в Москве под руководством епископа Сергиевского Варфоломея (Ремова), настоятеля Высоко-Петровского монастыря, действовавшего в то время как легальный приход, была создана сеть тайных монашеских общин. Епископ Варфоломей был не только координатором деятельности их наставников, но и духовником одной из групп. Подпольный монастырь был призван сохранить в условиях гонений аскетическую традицию. В начале 1930-х гг. его численность достигала 200 человек. Кроме того, епископ Варфоломей был одним из профессоров, а с 1931 г. руководителем нелегальной Духовной академии. Этот случай представляет особый интерес, так как епископ Варфоломей был близок к руководству Патриархии и, будучи на покое, выполнял ответственные поручения предстоятелей Российской Церкви [15]. Известно также, что временно управляющий Московской епархией епископ Филипп (Гумилевский) по сути помогал скрывать деятельность нелегального Петровского монастыря. В 1929 г. ему было подано прошение о пострижении в схиму одного из духовников обители, в котором указывалось, что пострижение "не будет тайным, но и не будет оглашено".
Несмотря на арест епископа Филиппа в 1933 г., этот постриг остался скрыт от посторонних: схиархимандрит Игнатий, будучи арестован в 1935 г, проходил по документам дела под своим именем в мантии - как архимандрит Агафон [16]. Судя по делу Высоко-Петровского монастыря 1935 г., епископ Филипп проводил тайных постриженников обители по документации Патриархии под вымышленными именами [17]. Одно из мест в переписке упомянутого схиархимандрита Игнатия (Лебедева), бывшего наместником епископа Варфоломея по управлению Высоко-Петровским монастырем, дает основание предположить, что после ареста епископа Филиппа то же самое делал его преемник на посту управляющего Московской епархией архиепископ Питирим (Крылов). И архиепископ Филипп, и архиепископ Питирим были членами Временного Патриаршего Синода, а последний некоторое время исполнял обязанности управляющего делами Священного Синода [18]. Тем самым руководство Московской епархии, тесно связанное с руководством Патриархии, участвовало в маскировке тайного Высоко-Петровского монастыря. По всей вероятности, это делалось с ведома и одобрения самого митрополита Сергия, лично знакомого с епископом Варфоломеем.
Похоже, целую нелегальную епархию попытался создать архиепископ Самарский Александр (Трапицын). Будучи правящим Самарским архиереем в 1928-1933 гг. и опасаясь, "что будут арестованы все священнослужители епархии и некому будет совершать таинства", он стал рукополагать тайных священников из среды мирян. Они должны были как и прежде работать на светской работе и совершать богослужения у себя дома. Неизвестно, насколько широко развернулась эта деятельность епископа Александра. Вернувшись из ссылки, в 1936-1937 гг. он снова жил в Куйбышеве (Самаре) на покое и продолжал готовить тайных священников [19]. Рукополагали легальные епископы и клириков для тайных монастырей. В 1935-1936 гг. тайный монах Иоанн (Вендланд) был посвящен в сан диакона, а затем священника легальным епископом Старорусским Иннокентием (Тихоновым), другом руководителя монастыря отца Иоанна архимандрита Гурия (Егорова). Благословение на создание своего монастыря и антиминс для совершения Литургии последний по прибытии в Ташкент в 1933 г. получил у епархиального архиерея Патриаршей Церкви митрополита Арсения (Стадницкого) [20].