А. Д. Рудоквас

Этот поэтапный переход нашел свое выражение прежде всего в двух аспектах - монетной чеканке и законодательстве.

Началом его является обнародованный в 312 году Константином и Лицинием эдикт, даровавший христианам свободу богослужения и положивший конец гонениям. Нельзя согласиться с мнением Г. Буасье о том. что мы не в состоянии сказать о его содержании что-либо определенное, так как он до нас не дошел242. Евсевий Кесарийский совершенно определенно сообщает, что текст послания Максимина к Сабину и другим областным правителям представляет собой именно этот указ Константина и Лициния, в котором он заменил их имена собственным, не желая терять престиж, и в то же время боясь совсем его утаить (Euseb. H.E., IX,9). Следовательно, несмотря на то, что формулировки, по-видимому, были так же изменены, мы можем по этому указу реконструировать основные положения эдикта Константина и Лициния. В этом документе прямо не осуждаются гонения, но говорится о том. что они принесли много вреда из-за злоупотреблений на местах, а также из-за того, что вследствие их государство лишилось многих людей, которые могли принести ему большую пользу. В связи с этим административные меры воздействия на христиан заменяются уговорами и увещеваниями.

Но Евсевий пишет, что Максимин "...не приказывал нам делать собрания, строить церкви и совершать что-либо другое по нашему обычаю, между тем как вестники мира, Константин и Лициний, и к нему писали, что позволяют это, и своими грамотами, своими законами объявляли такое позволение всем его подданным" (Ibid.). Из слов Евсевия можно заключить, что Максимин намеренно опустил в своем указе эти пункты, тем самым извратив его первоначальный смысл, и тогда его "коллеги" стали обращаться непосредственно к его подданным, тем самым отрицая его суверенитет над ними. Вероятно, уже тогда Лициний строил планы использовать недовольство христиан политикой Максимина в ходе неизбежного столкновения с ним, а Константин поощрял его в этом, надеясь чужими руками убрать одного из соперников, и в то же время помочь христианам Востока.

Но вернемся к анализу основных положений вышеупомянутого эдикта Константина и Лициния. Нельзя не заметить, что декларируя фактически полную свободу вероисповедания, он тем не менее обосновывает ее необходимость весьма осторожно. Это может показаться странным, учитывая то, что, как мы выяснили, Константин в то время уже считал себя христианином. Нам представляется, что, как трезвый политик, Константин понимал, что резкий поворот от полного неприятия христианства к его безоговорочному признанию невозможен, и он должен совершаться постепенно. Вероятно, прав Х.Дрэйк, говоря, что противоречия в религиозной политике Константина объясняются тем, что он проводил политику сходную, но не идентичную с его собственными религиозными воззрениями243.

Классическим, на наш взгляд, примером способности Константина идти на компромисс, не поступаясь при этом главным, является та официальная версия причин победы Константина над Максенцием, которая была выработана и нашла свое отражение в надписи на арке, воздвигнутой в честь этой победы в Риме. На ней написано: " Императору Цезарю Флавию Константину Величайшему Благочестивому Счастливому Августу сенат и народ римский посвятили замечательную арку в честь его триумфа за то, что он со своим войском, по внушению божества (Instinctu divinitatis) и благодаря величию своего ума, с помощью справедливого оружия освободил государство одновременно и от тирана, и от всей его клики" (пер. Е.В.Федоровой)244.

Как мы видим, на смену тому состоянию восторженной экзальтации, в котором Константин водрузил в центре Рима собственную статую с христианским символом в руке, пришел трезвый расчет, и надпись на триумфальной арке уже имеет туманный смысл и может быть понята по-разному язычниками и христианами.

Как мы видим, Константин пока не идет на открытый конфликт с язычеством и старательно избегает каких-либо действий, которые можно расценить как признаки того, что он отдает предпочтение какому-то из существующих культов. При этом он предпринимает ряд важных шагов, направленных на усиление позиций христианской церкви. Евсевий сообщает, что в этот период Константин "постоянно общался с служителями божьими, делил с ними трапезу и всюду брал с собой, в том убеждении, что Бог, которому они служат, уже за одно это, по крайней мере, будет к нему милостив" (Euseb. V.C., I,42). Он также говорит, что "... своими богатствами он (Константин) помогал и церквям божьим, то расширяя и возводя выше молитвенные дома, то весьма многими приношениями украшая алтари церквей" (Ibid.).

Вероятно, именно с этого времени епископы становятся влиятельной партией при дворе, и дальнейшая религиозная политика императора во многом согласовывалась с ними245.

Вскоре Константин встретился с Лицинием в Медиолане. Лициний уже находился там для совершения брачного обряда с сестрой Константина (Lact. De Mort. Persecut., XLV). Лактанций и Евсевий сообщают, что там они согласовали текст нового указа о веротерпимости, получившего название "Миланский эдикт". В это время Максимин начал войну против Лициния, и, пройдя через Вифинию и другие области Малой Азии, переправился через Геллеспонт и осадил Византий. Взяв его, он двинулся дальше (Lact. De Mort. Persecut., XLV). Тем не менее, когда Лициний выступил в поход и встретился с войском Максимина, тот был разбит и бежал с остатками войск в Каппадокию. Евсевий сообщает, что там он издал "священный и самый полный закон о свободе христиан, и вскоре после этого умер от болезни" (Euseb. H.E., IX, 10).

О дальнейших событиях Лактанций сообщает, что Лициний, овладев частью неприятельских войск и распределив их по разным местам, отправился в Вифинию вскоре после сражения. Он вступил в Никомедию и принес благодарение Богу, как виновнику одержанной им победы. В тринадцатый день июня Константин и он в третий раз сделаны были консулами. Тогда вышел указ о восстановлении церкви на имя никомедийского praefectus urbis (Lact. De Mort. Persecut., XLVIII). Далее Лактанций приводит текст этого указа, приводимого в другом, ненамного отличном варианте и у Евсевия. Это и есть так называемый "Миланский эдикт".

Если у ученых XIX века, не принадлежавших к гиперкритическому направлению, аутентичность этого документа не вызывала сомнений, и предметом споров являлись его характер и идейная направленность, то многие исследователи в ХХ веке посчитали этот вопрос дискуссионным. Вот что пишет по этому поводу Н.Бэйнс: " Я считаю необходимым выразить свою точку зрения на так называемый Миланский эдикт. Для этого надо воспользоваться незаслуженно игнорируемым методом Г.Карасси246, который предложил реконструировать начальный текст эдикта, пропуская в версии Лактанция и Евсевия "эпистолярные разъяснения", которые последовали за короткими статьями постановления и которые сохраняют первоначальный стиль эдикта. Этот метод, как мне кажется, приводит к естественному выводу из всех различий в стиле, к которым привлек внимание Г.Карасси. Текст этого постановления составлен из писем, написанных к провинциальным наместникам, и поэтому подробно объясняющих значение императорских установлений. К слову сказать, этот документ, в том виде, в каком мы его имеем, представляет собой письма Константина, ранее разосланные им к его наместникам, аналогичного свойства с теми, которые были посланы в Римскую Африку. Таким образом, текст представляет собой согласованный протокол, который, как предполагалось, должен был быть издан Лицинием по возвращении на Восток под именем трех правителей.

Именно поэтому Лактанций рассказывает о встрече Константина и Лициния без отношения к "Миланскому эдикту". Н.Бэйнс называет "Миланский эдикт" litterae Licinii и таким образом объясняет различия в текстах Евсевия и Лактанция: " Когда Лициний приехал на Восток, он обнаружил, что отношение к торжественным заявлениям о веротерпимости подозрительное, так как христиане помнили, какое значение они (то есть подобные заявления) имели в правление Максимина. Поэтому Лициний сделал более явную ссылку на предыдущий эдикт в форме, в которой Евсевий представляет litterae Licinii. Я должен сказать, что не было Миланского эдикта как такового. Константин ранее этой встречи с Лицинием в письмах к своим наместникам предвосхитил Миланский протокол, который сам был построен на базе этих писем"247.