Страница 2 из 7
Агиограф отразил отдельные бытовые подробности местной жизни, этнические противоречия, обусловленные идеологическими (религиозными) факторами, между населением Восточной Грузии и господствовавшими в ней персами. Евстафий Мцхетский — символ духовной целостности описанной в его житии эпохи. Автор пока еще не говорит о "превращении" Евстафия (бывшего Гиробандака)
в грузина-картлийца, в житии нет идеи ассимиляции, по крайней мере практически она в нем не выражена. Эта идея все еще оставалась вне пределов общественного сознания грузинских книжников того периода. Лишь со временем, когда борьба "за веру" приняла всеобщий характер, охватила все слои населения и решала судьбу самого физического его существования, идеологические моменты стали служить судьбам именно этнического формирования грузин.
И тем не менее в биографии Гиробандака—Евстафия объективно уже намечен процесс усилившихся в будущем "переливов" этнических групп на Кавказе из одного общества в другое. Герои последующих веков, повторившие жизненный подвиг Евстафия, станут символами борьбы теперь уже - за этническую самобытность грузинского этноса, но проходившей также под знаком религиозных привязанностей.
Став прозелитом, Евстафий—Гиробандак подвергся гонениям и жестоким испытаниям со стороны своих соплеменников и бывших единоверцев — тпилисских персов. Корыстная терпимость иранских властей к христианам не снимала с персов ответственности быть верным зороастризму (надо думать, что это могло касаться в особенности низкого жречества из простонародья, подтверждением чему может служить судьба самого Гиробандака).
По свидетельству армянского историка Себеоса (VII в.), правитель Ирана предоставил христианам право иметь свои церкви и переходить в их веру, за исключением магов, которым строго наказывалось оставаться в вере своих отцов. В уста страстотерпца, "сына мага", вложены слова: "Отец мой был волхвом и меня же обучал волхованию, но я не признал оного волхования".
В этих словах обнаруживается не просто драма иранского простолюдина; перед нами отражение сложного процесса во внутренней структуре раннефеодальной грузинской народности, проходившего пока еще почти исключительно в религиозной оболочке. Именно в этих пределах в раннехристианскую эпоху на Кавказе происходила интеграция родственных картвельских (грузинских)
племен, а также абсорбирование ими представителей иноэтнических племен и народов.
Вначале проживавшие во Мцхете персы подвергли Евстафия искушению: они предложили ему разделить с ними праздничное пиршество, устроенное, естественно, по маздеистской обрядности. Этот пассаж аноним, скорее всего, намеренно подогнал под евангельские рассказы о "лукавом" искушении Христа фарисеями (ср.: Матф. XXII, 15 и след.; Мрк. XII, 13 и след.; Лук, XX, 20 и след.)
, спроецировав их на реальный быт местной жизни, и потому рассказ грузинского анонима имеет собственное источниковое значение для представления о взаимоотношениях и быте полиэтничного населения жителей подвластной иноземцам Мцхеты, древней столицы Грузии.
Евстафий уклонился от участия в трапезе единокровных его огнепоклонников и даже стал кощунственно ее порицать. В ответ на это "башмачники и чувячники" донесли на него начальнику Мцхетской крепости Устаму, родом персу, и потребовали от него устроить над отступником судилище. Вызов на допрос к начальнику крепости Евстафий принял спокойно, и этот факт автор, возможно пользуясь устными рассказами о мученике, не преминул написать по мотивам евангельских сентенций, дабы придать своему герою характерные для новозаветной морали черты покорности и самоотверженности.
Здесь же сообщается и об иерархии администрации иранского наместничества в Картли: судить Евстафия оказался правомочным не всякий ее представитель; немаловажны также отдельные подробности о мцхетских христианах либо их последователях, персах по происхождению (хотя и не исключена вероятность, что сам этноним "перс" в житии в некотором роде носит собирательный характер, обозначая огнепоклонников вообще).
Примечательно, что из семи христиан, сопровождавших Евстафия "в Тпилиси" на судилище, шестеро носят чисто иранские имена. Это не согласуется с тем непреложным условием, согласно которому смена "языческого" (в данном случае иранского) имени на "каноническое христианское" была одним из неизбежных последствий крещения в зрелый период истории христианства, хотя факты сохранения за героем мартиролога "языческого" имени в Грузии встречаются и позже.
Это обстоятельство как будто дает основание предполагать что в "Страстях св. Евстафия Мцхетского" сохранились отголоски, связанные, очевидно, не только с ранним периодом распространения христианства в Картли, но и с тем, что во Мцхете (как, возможно, и в "городах и весях" не одной только Картли, но и Восточного Закавказья в целом) проживали "некрещеные" приверженцы христианства. Обращает внимание, что "некрещеные" (
формально их отличают имена иранского происхождения), осужденные заодно с Евстафием, избегли кары, а друг Евстафия Стефан был помилован, надо думать, не только потому, что был христианином уже во втором-третьем колене (таких персы щадили), как в том стремится нас убедить автор, но и ввиду ходатайства за него "сирийцев". Аноним здесь лишь отразил покровительство сасанидских правителей преследуемым во враждебной им Византии несторианам-сирийцам.
Придя "в Тпилиси", Евстафий был заточен в темницу, из которой его выпустили через шесть месяцев в результате ходатайства перед марзпаном Арвандом Гушнаспом картлийских вельмож, в том числе местного католикоса. Но спустя три года, уже в период марзпанства в Картли Вежана Бузмира, заменившего Арванда, представители иранского населения Мцхеты вновь возбудили дело против Евстафия, в итоге он был умерщвлен.
Перед осуждением на казнь Евстафий в согласии с агиографическим шаблоном произносит речь. Это обычная тирада неофита, воздающего апологию религии (идеологии), к которой он примкнул и за которую (также по канонам агиографического жанра), не задумываясь, отдает свою жизнь. Вместе с тем именно в данном контексте древнегрузинского мартиролога обнаруживается его жанровое (источниковое?) совпадение с теми диспутами (известными по персидским источникам)
, которые звучали между обращаемыми в христианство персами и зороастрийскими магами. Одним словом, в этой части посвященного Евстафию Мцхетскому мартирия обнаруживается начитанность автора в канонической и богословской литературе, он также свободно ориентируется в идеологии и быте соседнего с картлийцами нехристианского населения.
С раннего средневековья в отношении Грузии усугублялась постоянная опасность быть поглощенной мировыми державами. Борьба против этой опасности и придала (обычную в таких условиях) специфику возникшей в V в. письменной культуре грузин и творческой позиции местных писателей. Если, например, в Сирии, которая в раннем средневековье имела на Грузию (
в частности, на ее историко-культурное ядро — Картли) особое влияние, как непосредственное, так и опосредованное армянским культурным миром, жития отчасти служили "для удовлетворения потребности церковных служб", то грузинские агиографические сочинения изначально были поставлены на службу идее освободительного движения (этой идее в значительной мере служила и сама процедура грузинских церковных служб)
против идейной и вооруженной экспансии иноверного Сасанидского Ирана, а со временем и христианской Византии, правители которой никогда не расставались с намерением инкорпорировать в пределы Империи маленькую страну в горах Закавказья.
Жизнеописание Евстафия было составлено в эпоху, когда грузинская церковь развивалась пока еще в русле восточного христианства. Этим и объясняется терпимость грузинского анонима к сирийцам-несторианам. Отсутствие на страницах мартирия упоминания об армянской общине можно объяснить, скорее всего, тем, что она во Мцхете, вероятно, ничем не отличалась "от грузинской, и поэтому упоминать ее в агиографическом сочинении не было особой необходимости" (
так же можно добавить, что не было необходимости упоминать, например, этническую принадлежность невесты Евстафия); в IV—VII вв. здесь рядом с другими этническими группами "были представлены и армяне, хотя и в небольшом количестве", в основном абсорбированные грузинами (картлийцами). При этом данный процесс мог проходить путем языковой ассимиляции, в ходе которой конфессиональный фактор в этнических процессах многоплеменного населения Картли (Восточная Грузия)
не приобрел доминирующего значения в течение всего средневековья. Евстафий в посвященном ему сочинении рассуждает не как представитель грузин, в среде которых он был крещен. Обращаясь к своим совплеменникам, он не забывает, что и сам он перс. Отрицая догматы маздеизма, Евстафий не противопоставляет себя персам, он стремится "вразумить" их, показать абсурдность "отеческого" верования, он говорит: "Мы же (т. е. персы. — Г. Ц.) веруем в него (в огонь. — Г. Ц.) словно в бога.