Страница 1 из 7
Житие Евстафия Мцхетского Г.В. Цулая Из раннесредневековой грузинской агиографии: «Страсти св. Евстафия Мцхетского»
Опубликовано в "Древнейшие государства на территории СССР", М., 1991, сс. 116-134.
Cм.: http://www.geo.orthodoxy.ru/saints.htm
Cм.: жития; Грузия; VI век. пересказ краткий жития.
Научное значение грузинских агиографических сочинений раннего средневековья в науке было признано вскоре после того, как памятники грузинской письменной культуры стали входить в научный оборот. Значение их признавалось, в частности, в том, что они составлялись обычно "очевидцами и современниками описываемых в них происшествий, сохранившими в своих произведениях сведения о таких фактах, которые ускользали от внимания присяжных летописцев и хронистов.
Как литературные памятники, отразившие в себе идеалы, думы и чаяния известной эпохи и известной среды, произведения эти. . . не лишены громадной культурно-исторической занимательности даже в той легендарной оболочке, в которую облечены некоторые из них фантастическим творчеством религиозно настроенных агиографов".
Следует, однако, отметить, что в приведенных словах выдающихся знатоков древнегрузинской письменности заметна черта увлеченности (впервые указанная работа К. С. Кекелидзе, написанная в соавторстве с Н. Я. Марром, была опубликована в 1915 г.). Известно, что писателей-агиографов, с одной стороны, и "присяжных летописцев и хронистов" — с другой, объединяли общие общественно-культурные проблемы и лишь различие жанров — агиографии и историописания, — обусловленное известными обстоятельствами, существенным образом отражалось на их авторской манере, характере использованных ими источников и освещении исторических фактов.
Поэтому методы исследования их творчества, подход к содержащимся в них сведениям, естественно, часто не совпадают.
И тем не менее справедливость приведенного мнения в принципе оправдана тем интересом, с каким до сих пор встречают исследователи научные издания грузинских агиографических памятников.
Публикуемый нами перевод "Страстей св. Евстафия Мцхетского" (вторая половина VI в.) — второе после "Мученичества Шушаник" Якова Цуртавели дошедшее до нас оригинальное агиографическое произведение на грузинском языке. Между созданием двух названных письменных памятников лежит целое столетие, поэтому возникает вполне закономерная уверенность в том, что прослеживаемое по иноязычным источникам богатое фактами внутренней жизни и внешних событий это время в Грузии могло быть отражено не в одних лишь названных произведениях.
Относительно авторской атрибуции "Страстей св. Евстафия Мцхетского" трудно сказать что-либо определенное. Правда, выясняются те материалы, которыми пользовался составитель их первоначального текста для воссоздания личности героя в виде, например, мировоззренческих выкладок, влагаемых в уста страстотерпца. Но все это носит чисто догматический (христологический)
характер, и потому сам облик героя не выходит за рамки агиографических клише, хотя текст повествования свидетельствует (пусть и в общих чертах) о том, что в образе Евстафия Мцхетского сфокусировалась этнокультурная ситуация, возникшая на стыке Восточного Закавказья и Передней Азии в ранний период распространения здесь христианства и связанной с ним межрелигиозной (идеологической) борьбой.
В истории агиографического жанра, получившего свой классический канонизированный вид в VI в. в Византии, отмечаются "две основные линии: агиография народная, анонимная, и агиография „ученая", имеющая авторство".
То, что в самом произведении об Евстафии нет даже косвенного намека на его автора, который не именует себя ни в какой форме, может быть объяснено и тем обстоятельством, что произведения агиографии в Грузии как части византийского культурного круга имели ту особенность, что их авторами могли быть не только писатели или риторы и т. д., "но и люди, не имевшие особых навыков в литературном творчестве".
Созданное, очевидно, негромкой, хотя и не бесталанной личностью в каком-нибудь из монастырей в коренной Грузии (с VI в. грузинские обитатели в достаточном количестве имелись и за ее пределами), мученичество св. Евстафия Мцхетского так и вошло анонимно в историю древнегрузинской литературы. Впрочем, этому могла способствовать и такая, обнаруженная учеными закономерность :"Жития,написанные в монастырских либо светских школах, всегда анонимны".
Несмотря, как мы отметили, на "незнатность" своего имени, аноним не был лишен ни определенного писательского дара, ни достаточной интеллектуальной подготовки. На это мoгyт указывать и литературный уровень текста его сочинения и те проблемы, которые он решал, показав хорошую осведомленность в богословских писаниях своего и предшествующего времени.
Эпоха, в которую агиограф создавал свое произведение, не богата первоисточниками по истории Кавказа. Исследователи часто вынуждены пользоваться сочинениями иноземныхавторов,сведения которых о народах данного региона обычно и отрывочны и противоречивы. Поэтому жизнеописание Евстафия Мцхетского как историческое свидетельство очевидца или написанное по рассказам очевидцев вполне заслуживает внимания; для истории же раннесредневековой Грузии важность его не вызывает сомнений .
В период правления в Иране шаханшаха Хосроя Аноширвана (531—579) в Мцхету, кафедральный город подвластной Сасанидам Картли, прибыл "из края Аршакетского" молодой тридцатилетний перс Гиробандак, "сын мага", т. е., по понятиям благочестивых христиан, "язычник" и, кроме того, очевидно, из простонародья, так как именно "рядовые священнослужители именовались на протяжении всего сасанидского времени просто мог- словом, восходящим к древнему магу — „маг".
Таким образом, публикуемый древнегрузинский источник имеет значение и для некоторого пополнения наших представлений об отправлении религиозных обрядов представителями средних слоев Ирана, о чем в источниках "ничего почти не известно".
Во Мцхете Гиробандак обучился сапожному ремеслу и во время общения со своими напарниками окончательно приобщился к христианству, к которому питал склонность еще в "Персии" вопреки назиданиям своего родителя, желавшего воспитать в нем подобного себе "мага". Обучившись ремеслу башмачника, т. е. обретя в некоторой степени экономическую самостоятельность и определенный социальный статус, Гиробандак женился на мцхетской христианке (
об этнической принадлежности ее аноним молчит, для него это обстоятельство, возможно, не имело значения), крестился, и "нарекли его именем Евстафий".
Сведения приведенных социальных моментов говорят о той демократической среде, в которой вращался Гиробандак — Евстафий, создавались канонический его образ и рассказы о его подвиге. Особенно симптоматично указание на профессию Гиробандака. Известно, что Иран являлся своего рода убежищем для христиан несторианского толка, противопоставлявших свое учение официальной идеологии враждебных шаханшахам византийских автократоров.
Покровительствуемые властями неосториане влились в среду городского ремесленного и торгового люда Ирана и составили экономически наиболее зажиточный его слой. Но за покровительство и привилегии нужно было платить, а это могло быть доступно, известно, лишь богатой прослойке ремесленно-торговой части христиан: знатным торговцам, золотых и серебряных дел мастерам и т. п.
, оказывавшим значительную экономическую поддержку дряхлеющей к этому времени зороастрийской знати Ирана. Гиробандак, судя по всему, не мог помышлять попасть в ту среду богатых христиан Ирана, которая "имела доступ ко двору и могла обращаться со своими просьбами непосредственно к шаханшаху". Поэтому как личность он не представлял ценности для зороастрийских аристократов, которые, кормясь за счет неприятных им христиан, оставались преданными своей религии.
Это обстоятельство должно указывать на социальное окружение и самого автора жизнеописания, даже имя которого так и не стало престижным.
Таким образом, общество, к которому принадлежал Гиробандак, и круг людей, в котором могли быть популярными рассказы о его жизни, вероятно впоследствии письменно оформленные незнатным лицом, были исключительно демократическими. Действительно, судя по жизнеописанию Евстафия — Гиробандака, именно такие демократические низы населения в агиографических произведениях, как замечают исследователи в другой связи, состояли "из людей и святых", находившихся "в постоянном контакте и взаимодействии".