Страница 6 из 69
намеревался поселиться в тамошнем скиту). В библиотеке Оптиной Пустыни
хранилась книга Гоголя с вложенным в нее отзывом архимандрита Игнатия,
переписанным рукою старца Макария[14].
По-видимому, резко отрицательное мнение о «Переписке» имел ржевский
священник отец Матвей Константиновский (Гоголь послал ему книгу по рекомендации
графа Толстого). Отзыв отца Матвея не сохранился, но мы можем судить о нем по
ответу Гоголя, который писал ему в мае 1847 года: «Не могу скрыть от вас, что
меня очень испугали слова ваши, что книга моя должна произвести вредное
действие и я дам за нее ответ Богу». По всей вероятности, отец Матвей упрекал
Гоголя в самозваном учительстве, в увлечении светскими темами (в частности, он
нападал на статью «О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об
односторонности», как уводящую общество от Церкви к театру), а Гоголь защищался
тем, что «закон Христов можно внести с собой повсюду <…> Его можно
исполнять также и в званьи писателя» (из письма от конца сентября 1847 года). И
далее — в этом же письме знаменательная фраза, возможно, отзвук веймарских
событий: «Если бы я знал, что на каком-нибудь другом поприще могу действовать
лучше во спасенье души моей и во исполненье всего того, что должно мне
исполнить, чем на этом, я бы перешел на то поприще. Если бы я узнал, что я могу
в монастыре уйти от мира, я бы пошел в монастырь. Но и в монастыре тот же мир
окружает нас, те же искушенья вокруг нас…»
Наиболее благоприятный отзыв о «Выбранных местах…» из духовных лиц
принадлежал архимандриту Феодору (Бухареву). Он вылился в целую книгу — «Три
письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году», увидевшую свет через двенадцать
лет после своего создания. Отец Феодор стремился связать «Выбранные места…»
со всем творчеством Гоголя, и в особенности с «Мертвыми душами», главную идею
которых видел в воскресении падшего человека. Он читал Гоголю отрывки из своей
книги. «Из его речей, — свидетельствует Вухарев, — мне можно было с грустию
видеть, что не мешало бы сказаться и благоприятному о его «Переписке» голосу:
мне виделся в нем уже мученик нравственного одиночества…»[15]
Но надо заметить, что все отзывы духовных лиц носили частный характер — они
были переданы в письмах (за исключением книги архимандрита Феодора, вышедшей
уже после смерти Гоголя). Напротив, шквал светской критики, обрушившийся на
«Выбранные места…» с журнальных страниц, создал в обществе резко
недоброжелательное мнение о книге. В ней видели отказ Гоголя от художественного
творчества и самонадеянные попытки проповедничества. Распространилось
убеждение, что Гоголь помешался, и оно держалось до последних дней жизни
писателя. И. С. Тургенев, посетивший вместе с М. С. Щепкиным Гоголя в октябре
1851 года, вспоминал, что они «ехали к нему, как к необыкновенному, гениальному
человеку, у которого что-то тронулось в голове… Вся Москва была о нем такого
мнения». В который раз подтвердились слова апостола Павла: «Душевный
человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это
безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить
духовно» (1-е Кор. 2,14).
Гоголя огорчала не столько журнальная критика, сколько нападения друзей.
«Душа моя изныла, — писал он С. Т. Аксакову в июле 1847 года, — как ни креплюсь
и ни стараюсь быть хладнокровным. <:…> Можно еще вести
брань с самыми ожесточенными врагами, но храни Бог всякого от этой страшной
битвы с друзьями!» Гоголь стремился выработать в себе христианское чувство
смирения. В этом свете следует понимать и его признание в письме к С. Т.
Аксакову в августе того же 1847 года: «Да, книга моя нанесла мне пораженье, но
на это была воля Божия. <…> Без этого поражения я бы
не очнулся и не увидал бы так ясно, чего мне недостает. Я получил много писем
очень значительных, гораздо значительнее всех печатных критик. Несмотря на все
различие взглядов, в каждом из них так же, как и в вашем, есть своя
справедливая сторона».
Это свое понимание христианского смирения, почерпнутое из писаний святых
отцов, Гоголь сжато изложил в сочинении «Правило жития в мире», созданном зимой
1843/44 года в Ницце: «От споров как от огня следует остерегаться, как бы ни
сильно нам противуречили, какое бы неправое мнение нам ни излагали, не следует
никак раздражаться, ни доказывать напротив; но лучше замолчать и, удалясь к
себе, взвесить все сказанное и обсудить хладнокровно. <…> Истина,
сказанная в гневе, раздражает, а не преклоняет».
В том же письме к Аксакову, где Гоголь говорит о своем «поражении», он
высказывает убеждение, что никто не смог дать верного заключения о книге, и
прибавляет: «Осудить меня за нее справедливо может один Тот, Кто ведает
помышления и мысли наши в их полноте».
Вокруг Гоголя сложилась атмосфера трагического непонимания. Он сделал вывод
из резких критик: «Не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже
поученье». Он возвращается к «Мертвым душам» с убеждением: «здесь мое поприще»
— и работает над ними вплоть до самой смерти. «Выбранные места…» самым
непосредственным образом связаны с продолжением главного творения Гоголя,
призванным разрешить, как он говорил, загадку его жизни. Книга оказалась
своеобразным лирико-философским эквивалентом второго тома: отдельные
письма-статьи (в первую очередь обращенные к графу Толстому) звучат как
наброски глав поэмы. «Видя, что еще не скоро я совладаю с моими «Мертвыми
душами» <…> — писал Гоголь в августе 1847 года С. Т.
Аксакову, — я поспешил заговорить о тех вопросах, которые готовился развить или
создать в живых образах и лицах».
Можно сказать, что неприятие публикой «Выбранных мест…» предопределило и
неудачу второго тома «Мертвых душ», который Гоголю, по-видимому, не довелось
закончить. Последним, кто ознакомился с главами второго тома, был ржевский
протоиерей отец Матвей Константиновский (мнением которого Гоголь особенно
дорожил) — вероятно, это произошло во время их последней встречи, незадолго до
сожжения рукописей. «Возвращая тетради, — рассказывал отец Матвей, — я
воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был
описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены
такие черты, которых… во мне нет, да к тому же еще с католическими
оттенками, и выходил не вполне православный священник. Я воспротивился
опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были
наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я
советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже
больше, чем за переписку с друзьями»[16].
Возможно, предостережение отца Матвея, напомнившего Гоголю о судьбе его книги,
стало последним толчком в решении сжечь второй том «Мертвых душ».
Отец Матвей, по-видимому, был одним из немногих, кто понимав смысл
предсмертной трагедии Гоголя. «С ним повторилось обыкновенно» явление нашей
русской жизни, — говорил он. — Наша русская жизнь не мало имеет примеров того,
что сильные натуры, наскучивши суетой мирской или находя себя неспособными к
прежней широкой деятельности покидали все и уходили в монастырь искать
внутреннего умиротворения и очищения <…> Так было и с Гоголем. Он
прежде говорил, что ему «нужен душевный монастырь», а пред смертию он еще
сильнее по желал его»[17].
* * *
«Выбранные места из переписки с друзьями» были задуманы как цельное
сочинение. Архимандрит Феодор (Бухарев), едва ли не единственный, кто пытался
рассмотреть предмет книги, писал, что мысли Гоголя, «как они по внешнему виду
ни разбросаны и ни рассеяны в письмах, имеют строгую внутреннюю связь и
последовательность, а потому представляют стройное целое». Бухарев различает в
книге три «отдела». «Первый составляют, — пишет он, — общие и основные мысли —
о бытии и нравственности, о судьбах рода человеческого, о Церкви, о России, о
современном состоянии мира». Второй «отдел» состоит из мыслей, касающихся
«искусства и в особенности поэзии». Третий составляют некоторые личные
объяснения автора о себе, о сочинениях своих и об отношении его к публике.
Схема Бухарева носит в достаточной степени условный характер: эти «отделы»
легко можно перераспределить или — выделить другие — например, письма об
обязанностях различных сословий и о призвании каждого отдельного человека («Что
такое губернаторша», «Русской помещик», «Занимающему важное место» и пр.). Но