Страница 55 из 69
песни, и нечувствительно сами собою стихают и умиряются его дикие страсти. Оно
так же бывает нужно, как во храме куренье кадильное, которое уже невидимо
настрояет душу к слышаныо чего-то лучшего еще прежде, чем началось самое
служение. Поэзия наша пробовала все аккорды, воспитывалась литературами всех
народов, прислушивалась к лирам всех поэтов, добывала какой-то всемирный язык
затем, чтобы приготовить всех к служенью более значительному. Нельзя уже теперь
заговорить о тех пустяках, о которых еще продолжает ветрено лепетать молодое,
не давшее себе отчета, нынешнее поколенье поэтов; нельзя служить и самому
искусству, — как ни прекрасно это служение, — не уразумев его цели высшей и не
определив себе, зачем дано нам искусство; нельзя повторять Пушкина. Нет, не
Пушкин и никто другой должен стать теперь в образец нам: другие уже времена
пришли. Теперь уже ничем не возьмешь — ни своеобразьем ума своего, ни партийном
личностью характера, ни гордостью движений своих, — христианским, высшим
воспитаньем должен воспитаться теперь поэт. Другие дела наступают для поэзии.
Как во время младенчества народов служила она к тому, чтобы вызывать на битву
народы, возбуждая в них браннолюбивый дух, так придется ей теперь вызывать на
другую, высшую битву человека — на битву уже не за временную нашу свободу,
права и привилегии наши, но за нашу душу, которую Сам небесный Творец наш
считает перлом Своих созданий. Много предстоит теперь для поэзии — возвращать в
общество того, что есть истинно прекрасного и что изгнано из него нынешней
бессмысленной жизнью. Нет, не напомнят они уже никого из наших прежних поэтов.
Самая речь их будет другая; она будет ближе и родственней нашей русской душе.
Еще в ней слышней выступят наши народные начала. Еще не бьет всей силой кверху
тот самородный ключ нашей поэзии, который уже кипел и бил в груди нашей природы
тогда, как и самое слово поэзия не было ни на чьих устах. Еще никто не черпал
из самой глубины тех трех источников, о которых упомянуто в начале этой статьи.
Еще доселе загадка — этот необъяснимый разгул, который слышится в наших песнях,
несется куды-то мимо жизни и самой песни, как бы сгораемый желаньем лучшей
отчизны, по которой тоскует со дня созданья своего человек.
Еще тайна для многих этот
необыкновенный лиризм — рожденье верховной трезвости ума, — который исходит от
наших церковных песней и канонов[255] и
покуда так же безотчетно возносит дух поэта, как безотчетно подмывают его
сердце родные звуки нашей песни. Наконец, сам необыкновенный язык наш есть еще
тайна. В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых
нежных и мягких; он беспределен и может, живой, как жизнь, обогащаться
ежеминутно, почерпая, с одной стороны, высокие слова из языка
церковно-библейского, а с другой стороны — выбирая на выбор меткие названья из
бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность,
таким образом, в одной и той же речи восходить до высоты, не доступной никакому
другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанью непонятливейшего
человека, — язык, который сам по себе уже поэт и который недаром был на время
позабыт нашим лучшим обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чужеземных
наречьях всю дрянь, какая ни пристала к нам вместе с чужеземным образованьем,
чтобы все те неясные звуки, неточные названья вещей — дети мыслей
невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, — не посмели бы помрачить
младенческой ясности нашего языка и возвратились бы мы к нему уже готовые
мыслить и жить своим умом, а не чужеземным. Все это еще орудия, еще материалы,
еще глыбы, еще в руде дорогие металлы, из которых выкуется иная, сильнейшая
речь. Пройдет эта речь уже насквозь всю душу и не упадет на бесплодную землю.
Скорбью ангела загорится наша поэзия и, ударивши по всем струнам, какие ни есть
в русском человеке, внесет в самые огрубелые души святыню того, чего никакие
силы и орудия не могут утвердить в человеке; вызовет нам нашу Россию — нашу
русскую Россию: не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные
патриоты, и не ту, которую вызывают к нам из-за моря очужеземившиеся русские,
но ту, которую извлечет она из нас же и покажет таким образом, что все до
единого, каких бы ни были они различных мыслей, образов воспитанья и мнений,
скажут в один голос: «Это наша Россия; нам в ней приютно и тепло, и мы теперь
действительно у себя дома, под своей родной крышей, а не на чужбине».
XXXII
Светлое Воскресенье[256]
В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья.
Он это чувствует живей, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду
в других странах день этот почти не отличен от других дней, — те же всегдашние
занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выраженье на лицах, — он
чувствует грусть и обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то
лучше празднуется этот день, и сам человек радостней и лучше, нежели в другие
дни, и самая жизнь какая-то другая, а не вседневная. Ему вдруг представятся —
эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю
землю сливает в один гул, это восклицанье «Христос воскрес!», которое заменяет
в этот день все другие приветствия, это поцелуй, который только раздается у
нас, — и он готов почти воскликнуть: «Только в одной России празднуется этот
день так, как ему следует праздноваться!» Разумеется, все это мечта; она
исчезнет вдруг, как только он перенесется на самом деле в Россию или даже
только припомнит, что день этот есть день какой-то полусонной беготни и суеты,
пустых визитов, умышленных незаставаний друг друга, наместо радостных встреч, —
Вздохнет бедный русский человек, если
только все это припомнит себе и увидит, что это разве только карикатура и
посмеянье над праздником, а самого праздника нет. Для проформы только
какой-нибудь начальник чмокнет в щеку инвалида, желая показать подчиненным
чиновникам, как нужно любить своего брата, да какой-нибудь отсталый патриот, в
досаде на молодежь, которая бранит старинные русские наши обычаи, утверждая,
что у нас ничего нет, прокричит гневно: «У нас все есть — и семейная жизнь, и
семейные добродетели, и обычаи у нас соблюдаются свято; и долг свой исполняем
мы так, как нигде в Европе; и народ мы на удивленье всем».
Нет, не в видимых знаках дело, не в патриотических возгласах и не в поцелуе,
данном инвалиду, но в том, чтобы в самом деле взглянуть в этот день на
человека, как на лучшую свою драгоценность, — так обнять и прижать его к себе,
как наироднейшего своего брата, так ему обрадоваться, как бы своему наилучшему
другу, с которым несколько лет не видались и который вдруг неожиданно к нам
приехал. Еще сильней! еще больше! потому что узы, нас с ним связывающие,
сильней земного кровного нашего родства, и породнились мы с ним по нашему
прекрасному небесному Отцу, в несколько раз нам ближайшему нашего земного отца,
и день этот мы — в своей истинной семье, у Него Самого в дому. День этот есть
тот святой день, в который празднует святое, небесное свое братство все
человечество до единого, не исключив ил него ни одного человека.
Как бы этот день пришелся, казалось, кстати нашему девятнадцатому веку,
когда мысли о счастии человечества сделались почти любимыми мыслями всех; когда
обнять все человечество, как братьев, сделалось любимой мечтой молодого
человека; когда многие только и грезят о том, как преобразовать все
человечество, как возвысить внутреннее достоинство человека; когда почти
половина уже признала торжественно, что одно только христианство в силах это
произвесть; когда стали утверждать, что следует ближе ввести Христов закон как
в семейственный, так и в государственный быт; когда стали даже поговаривать о
том, чтобы все было общее — и дома и земли; когда подвиги сердоболия и помощи
несчастным стали разговором даже модных гостиных; когда, наконец, стало тесно
от всяких человеколюбивых заведений, странноприимных домов и приютов. Как бы,
казалось, девятнадцатый век должен был радостно воспраздновать этот день,
который так по сердцу всем великодушным и человеколюбивым его движеньям! Но на
этом-то самом дне, как на пробном камне, видишь, как бледны все его