Страница 53 из 69
смысл их, должно было вызвать в отпор ему другую крайность, которая
обнаружилась ярко в Чацком. В досаде и справедливом негодовании противу их всех
Чацкий переходит также в излишество, не замечая, что через это самое и через
этот невоздержный язык свой он делается сам нестерпим и даже смешон. Все лица
комедии Грибоедова суть такие же дети полупросвещения, как Фонвизиновы — дети
непросвещения, русские уроды, временные, преходящие лица, образовавшиеся среди
броженья новой закваски. Прямо-русского типа нет ни в ком из них; не слышно
русского гражданина. Зритель остается в недоуменье насчет того, чем должен быть
русский человек. Даже то лицо, которое взято, по-видимому, в образец, то есть
сам Чацкий, показывает только стремленье чем-то сделаться, выражает только
негодованье противу того, что презренно и мерзко в обществе, но не дает в себе
образца обществу.
Обе комедии исполняют плохо сценические условия; в сем отношении ничтожная
французская пьеса их лучше. Содержанье, взятое в интригу, ни завязано плотно,
ни мастерски развязано. Кажется, сами комики о нем не много заботились, видя
сквозь него другое, высшее содержание и соображая с ним выходы и уходы лиц
своих. Степень потребности побочных характеров и ролей измерена также не в
отношенье к герою пьесы, но в отношенье к тому, сколько они могли пополнить и
пояснить мысль самого автора присутствием своим на сцене, сколько, могли собою
дорисовать общность всей сатиры. В противном же случае — то есть если бы они
выполнили и эти необходимые условия всякого драматического творенья и заставили
каждое из лиц, так метко схваченных и постигнутых, изворотиться перед зрителем
в живом действии, а не в разговоре, — это были бы два высокие произведения
нашего гения. И теперь даже их можно назвать истинно общественными комедиями, и
подобного выраженья, сколько мне кажется, не принимала еще комедия ни у одного
из народов. Есть следы общественной комедии у древних греков; но Аристофан
руководился более личным расположеньем, нападал на злоупотребленья одного
какого-нибудь человека и не всегда имел в виду истину: доказательством тому то,
что он дерзнул осмеять Сократа[250]. Наши
комики двигнулись общественной причиной, а не собственной, восстали не противу
одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против уклоненья всего
общества от прямой дороги. Общество сделали они как бы собственным своим
телом; огнем негодованья лирического зажглась беспощадная сила их насмешки. Это
— продолжение той же брани света со тьмой, внесенной в Россию Петром, которая
всякого благородного русского делает уже невольно ратником света. Обе комедии
ничуть не созданья художественные и не принадлежат фантазии сочинителя. Нужно
было много накопиться сору и дрязгу внутри земли нашей, чтобы явились они почти
сами собой в виде какого-то грозного очищения. Вот почему по следам их не
появлялось в нашей литературе ничего им подобного и, вероятно, долго не
появится.
Со смертью Пушкина остановилось движенье поэзии нашей вперед. Это, однако
же, не значит, чтобы дух ее угаснул; напротив, он, как гроза, невидимо
накопляется вдали; самая сухость и духота в воздухе возвещают его приближение.
Уже явились и теперь люди не без талантов. Но еще все находится под сильным
влиянием гармонических звуков Пушкина; еще никто не может вырваться из этого
заколдованного, им очертанного круга и показать собственные силы. Еще даже не
слышит никто, что вокруг его настало другое время, образовались стихии новой
жизни и раздаются вопросы, которые дотоле не раздавались; а потому ни в ком из
них еще нет самоцветности. Их даже не следует называть по именам, кроме одного
Лермонтова, который себя выставил вперед больше других и которого уже нет на
свете. В нем слышатся признаки таланта первостепенного: поприще великое могло
ожидать его, если бы не какая-то несчастная звезда, которой управленье
захотелось ему над собой признать. Попавши с самого начала в круг того
общества, которое справедливо можно было назвать временным и переходным,
которое, как бедное растение, сорвавшееся с родной почвы, осуждено было
безрадостно носиться по степям, слыша само, что не прирасти ему ни к какой
другой почве и его жребий — завянуть и пропасть, — он уже с ранних пор стал
выражать то раздирающее сердце равнодушие ко всему, которое не слышалось еще ни
у одного из наших поэтов. Безрадостные встречи, беспечальные расставанья,
странные, бессмысленные любовные узы, неизвестно зачем заключаемые и неизвестно
зачем разрываемые, стали предметом стихов его и подали случай Жуковскому весьма
верно определить существо этой поэзии словом безочарование.
С помощью таланта Лермонтова оно сделалось было на время модным. Как
некогда с легкой руки Шиллера пронеслось было по всему свету
очарованье и стало модным, как потом с тяжелой руки
Байрона пошло в ход разочарованье, порожденное, может
быть, излишним очарованьем, и стало также на время модным, так наконец пришла
очередь и безочарованью, родному детищу байроновского
разочарованья. Существование его, разумеется, было кратковременной всех прочих,
потому что в безочарованье ровно нет никакой приманки ни для кого. Признавши
над собою власть какого-то обольстительного демона, поэт покушался не раз
изобразить его образ, как бы желая стихами от него отделаться[251]. Образ этот не вызначен определительно, даже не получил
того обольстительного могущества над человеком, которое он хотел ему придать.
Видно, что вырос он не от собственной силы, но от усталости и лени человека
сражаться с ним. В неоконченном его стихотворенье, названном «Сказка для
детей», образ этот получает больше определительности и больше смысла. Может
быть, с окончанием этой повести, которая есть его лучшее стихотворение,
отделался бы он от самого духа и вместе с ним и от безотрадного своего
состояния (приметы тому уже сияют в стихотвореньях «Ангел», «Молитва», и
некоторых других), если бы только сохранилось в нем самом побольше уваженья и
любви к своему таланту. Но никто еще не играл так легкомысленно с своим
талантом и так не старался показать к нему какое-то даже хвастливое презренье,
как Лермонтов. Не заметно в нем никакой любви к детям своего же воображенья. Ни
одно стихотворение не выносилось в нем, не возлелеялось чадолюбно и заботливо;
не устоялось и не сосредоточилось в себе самом; самый стих не получил еще своей
собственной твердой личности и бледно напоминает то стих Жуковского, то
Пушкина; повсюду — излишество и многоречив. В его сочинениях прозаических
гораздо больше достоинства. Никто еще не писал у нас такой правильной,
прекрасной и благоуханной прозой. Тут видно больше углубленья в
действительность жизни — готовился будущий великий живописец русского быта…
Но внезапная смерть вдруг его от нас унесла. Слышно страшное в судьбе наших
поэтов. Как только кто-нибудь из них, упустив из виду свое главное поприще и
назначенье, бросался на другое или же опускался в тот омут светских отношений,
где не следует ему быть и где нет места для поэта, внезапная, насильственная
смерть вырывала его вдруг из нашей среды. Три первостепенных поэта: Пушкин,
Грибоедов, Лермонтов, один за другим, в виду всех, были похищены насильственной
смертью, в течение одного десятилетия, в поре самого цветущего мужества, в
полном развитии сил своих, — и никого это не поразило: даже не содрогнулось
ветреное племя.
Но пора, однако же, сказать в заключенье, что такое наша поэзия вообще,
зачем она была, к чему служила и что сделала для всей русской земли нашей.
Имела ли она влиянье на дух современного ей общества, воспитавши и
облагородивши каждого, сообразно его месту, и возвысивши понятия всех вообще,
сообразно духу земли и коренным силам народа, которым должно двигаться
государство? Или же она была просто верной картиной нашего общества — картиной
полной и подробной, ясным зеркалом всего нашего быта? Не была она ни тем, ни
другим; ни того, ни другого она не сделала. Она была почти незнаема и неведома
нашим обществом, которое в то время воспитывалось другим воспитанием — под
влиянием гувернеров французских, немецких, английских, под влияньем выходцев из
всех стран, всех возможных сословий, с различными образами мыслей, правил и
направлений. Общество наше, — чего не случалось еще доселе ни с одним народом,
— воспитывалось в неведении земли своей посреди самой земли своей. Даже язык