Возвращение на Мару

- И молочко неплохо пошло.

- Неплохо.

- А представляешь, они там в Германии молоко из сои пьют. Ужас.

- Согласен.

Мы вспомнили о Лене и замолчали.

Из задумчивости нас вывел сверчок. Когда впервые он подал свой голос, а случилось это в самом начале осени, мы с Машей очень обрадовались. Еще въезжая в мареевский дом, я сказал, что для полного счастья нам не хватает только мам и пения сверчка. Маша, услышав его нежно-ворчливый стрекот, тут же напомнила мне эти слова. А сегодня пришла моя очередь:

- Получается, дочка, что мы с тобой тоже странные люди. Вроде бы все у нас есть, а мамы нет и...

- Но ведь это же мама, - перебила меня Маша, - это не считается.

- То есть желать, чтобы вот здесь с нами была мама, можно?

- А ты разве против?

- Нет, конечно. Только... - И я замолчал.

- Говори, что замолчал?

- Не стоит, дочка.

- Почему?

- "Мысль изреченная есть ложь", - процитировал я Тютчева. - Жизнь все-таки странная штука, а потому и мы, люди - странные существа.

За разговорами и чтением тихо коротали мы свои мареевские вечера. Но дни летели на удивление быстро, и вот уже ноябрь сменил октябрь. Несколько раз выпадал снег, но затем он таял, превращаясь в грязную кашицу на нашем дворе. И все равно чувствовалось: зима близко. И когда в самом конце ноября, после Михайлова дня наш термометр показал минус двадцать пять градусов, мы с Машей не удивились: погода в России под стать народу, живущему в ней, - обожает крайности.

Да, это произошло в самом конце осени. Мне по делам нужно было задержаться в Вязовом. Когда я, замерзший, вошел в дом, на столе меня уже ждал ужин.

- Прости, Машуля, задержался. Ты, наверное, есть хочешь?

- Ничего. Мой скорее руки, а то остыло все, - сказала Маша. - Замерз?

- Есть немного. Не люблю межсезонье. Не знаешь, как одеваться. Утром - ноль градусов, а потом - бах - и сразу минус двадцать пять! Бедные сердечники и гипертоники.

И тут только я заметил, что дочь бледна.

- Ты не заболела, Машенька?

- Нет, все нормально. Давай садиться.

- Да Бог с ней, с едой! Что случилось?

- Вот поешь, тогда расскажу.

- Нет, будем по нашей традиции - и есть, и разговаривать.

- Хорошо. - И опять замолчала.

- Слушай, родная, не пугай меня. Дай лоб потрогаю.

- Папа, я здорова. Все, молимся - и за стол. Ты весь день ничего не ел.

Во время ужина Маша спросила:

- Папа, ты не считаешь меня трусихой?

- До сих пор ты не давала повода для этого.

- Спасибо. А ты ничего прошлой ночью не слышал?

- Нет, спал как убитый. - Тут я понял, в чем дело, и засмеялся. - Вот оно что! Слышала шорохи?

- Да.

- Мыши осенью с полей ближе к домам перебираются, наверное, одна в подполе оказалась. Ничего страшного, Машутка. Нам, кстати, в Вязовом кошечку предложили. Ей месяцев шесть, еще котенок. Шерстка трехцветная, мне такие очень нравятся. У нее даже имени нет, так что завтра принесу.

Маша оживилась:

- Здорово! Имя у меня давно есть - Дэзи.

- Почему Дэзи?

- Я сейчас "Бегущую по волнам" перечитываю.

- Понятно. У меня нет вопросов.

- Зато у меня есть. Ты правда думаешь, что это - мыши?

- А кто же еще? Если это крыса, особенно голодная, она бы так стала пол грызть, что я вряд ли мог спокойно спать. Если хочешь, давай сейчас осмотрим комнаты.

- Понимаешь, шорох какой-то странный. Словно он не снизу шел, а из самой комнаты.

- Почему меня не разбудила?

- Я хотела, но потом мне тебя жалко стало. Да и смеяться бы ты стал, - тихо сказала Маша. А затем вдруг спросила: - Папа, а ты в домового веришь?

Глаза дочери, не мигая, смотрели в мои. В первую минуту я хотел отшутиться и рассказать ей о народных суевериях, обрядах, когда темный народ в определенные дни года даже оставлял трапезу для домового, но взгляд дочери был так серьезен, что я ответил честно:

- Не знаю.

- Почему не знаешь?

- Почему, почему... По кочану.

- Не груби, пожалуйста.

- Тогда не задавай детских вопросов.

- Про домового - детский вопрос?

- Не про домового, а про отношение к нему... Прости. Я сейчас должен бы тебе рассказать о том, какая чушь - все эти суеверия, а расскажу о другом. Слушай. Было это в моей юности. Я жил в доме, наподобие этого. Но наступила пора покинуть его. И вот в одну из последних ночей чувствую, будто кто-то пробежал по мне.

- Пробежал?

- Вот именно. Начиная с пяток и до спины. Я вскочил как ужаленный. Сразу же включил свет. Никого. В доме жила кошка, крыс сроду не водилось, но я все-таки посмотрел под кровать, за углами - никого. Решил, что показалось. Но только выключил свет и лег в постель - все по-новому.

- Может, это во сне?

- Так я едва глаза закрыть успел!

- А что дальше?

- После пятого раза я разбудил отца, и мы с ним вместе все углы обыскали. Я его попросил: "Когда выключу свет, слушай". Выключаю. По мне опять что-то осязаемое - и на грудь. Мне жутко стало. "Слышишь что-нибудь?" - спрашиваю отца. Оказывается, ничего он не слышит. Тогда я хватаю одеяло с подушкой - и в сад, в беседку, благо на дворе лето было. Только лег - и все по-новому. Да вдобавок вдруг голоса услышал. Опять вскочил, хватаюсь за топор - и за беседку... Представляешь, как это со стороны выглядело! И спустя много лет один мудрый человек, которому я все это рассказал, вместо того, чтобы посмеяться вместе со мной, долго молчал, а потом произнес тихо: "Это домовой был. Они к добрым хозяевам хорошо относятся. Вроде бы тоже из бесовского рода, а какие-то особенные. Но если хозяин покидает дом навсегда - им это очень не нравится. Вот он и посчитался с тобой напоследок".

- Папа, ты в это веришь?

- Я же тебе сказал честно: не знаю. Но в тот вечер я был в здравом уме и совершенно трезв. И вообще, дочка, в мире столько непонятного, и последнее дело называть то, чему еще нет объяснения, суевериями и народным невежеством. Вот давай на этой высокой ноте и закончим наш разговор.

- А можно я ночью с тобой лягу?

- Слушай, неужели ты и впрямь у меня трусиха?

- Так можно или нет?

- Если честно, меня не радует перспектива всю ночь на одном боку лежать. И тебе, родная, не три года, и даже не семь. Давай договоримся так: ляжем как обычно, но если что-то услышишь - милости прошу ко мне.

И все-таки я видел, что дочь с тревогой ждет ночи, а потому, дабы успокоить ее, перед сном добросовестно облазил все уголки дома. Затем мы оборудовали место для нового жильца - Дэзи. Уже лежа каждый в своей постели, досыта наговорились: вспомнили Лену, лето, пообсуждали планы на будущее. Одним словом, я старался всеми силами отвлечь Машу от тревожных мыслей. Постепенно ее ответы становились все проще и короче, и вскоре до меня донеслось тихое посапывание. Слава Богу, теперь можно спать.

Я люблю это состояние засыпания. Мимолетное, оно приносит детские воспоминания со всеми запахами, цветом, ощущениями, которые невозможно воспроизвести в дневной реальности... Если бы не сверчок с его убаюкивающей песней без начала и конца, это сладкое засыпание продлилось бы дольше... Кто, интересно, первым сказал так замечательно: "Сон смежил веки"? Вот именно - "смежил". Только что жил, бодрствовал - и уснул...

Шорох раздался от той стены комнаты, где находились книги. Я прислушался. Шорох повторился. Дрема исчезла, будто ее и не было. В то же мгновение раздалось шлепанье босых ног по полу: это Маша бежала ко мне.

- Папа, ты слышал?!

Дочь с разбегу влетела на мою кровать. Конечно же, слышал. И в этот момент по-настоящему разозлился: в конце концов почему мы должны дрожать от страха в собственном доме? Домовой ты или самая обыкновенная крыса, я не позволю тебе пугать нас.

Раздетый человек чувствует себя более беззащитным, нежели одетый, поэтому я быстро натянул брюки и, одевая рубашку, шагнул за перегородку. То, что я увидел в комнате, заставило меня в буквальном смысле слова остолбенеть. На Машиной кровати сидели и смотрели на меня два человека.

Глава 16

- Ой! - это воскликнула Маша.

Она встала позади, схватив меня за руку. Незнакомцы смотрели на нас. Мы - на них. То, что они не люди в привычном понимании этого слова, я понял сразу. Значит... Господи, не надо этого! Только бесовщины нам с дочерью не хватало. Я лихорадочно вспоминал все, что читал раньше о бесах. Они должны бояться крестного знамения, а потому у людей, которым являлась нечистая сила, не поднималась правая рука для того, чтобы с помощью креста животворящего прогнать беса. За мою левую руку судорожно схватилась Маша, вторая была свободна. Я легко поднял ее и перекрестил - сначала одного пришельца, затем другого. Они не исчезли. Только переглянулись и перекрестились тоже. По православному, но двумя перстами. И опять молча уставились на нас. Тогда я перекрестился сам и стал молиться вслух: "Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна..."