Страница 20 из 36
Пачка газет таяла на глазах. Таяла в буквальном смысле слова, оставляя после себя только пепел. И вот папа взял в руки ту самую газету.
- Смотри, Маруся, - обратился он ко мне, - особая газета.
- Почему особая?
- Праздничная. Первомайская. День солидарности трудящихся. На первой странице портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. Смотри, кто-то цифру 1 обвел несколько раз, да еще знак восклицательный поставил.
- Зачем?
- Не знаю. Может, нельзя ее было рвать, все-таки портрет вождя на первой странице. Открываем газету. Чей-то доклад. Точно. Подписано: первый секретарь Любимовского района партии С.П. Орлов. "Первомай шагает по планете. Труженики нашего района, следуя путем, начертанным великим..." Так, в огонь.
Но газета в огонь не полетела. Папа молча продолжал вчитываться в нее.
- Что, оторваться не можешь? Так интересно? - пошутила я. - Ну уж нет, Чикова не пожалел, давай и Орлова следом.
- Интересно, интересно, - пробормотал он, продолжая изучать газету. - Так, а здесь их нет. Вычитывал статью? Искал ляпы?
- Папа, что ты там бормочешь? - не выдержала я.
- Нет, он подчеркивал только буквы, а не слова в целом. Что? Ты что-то спросила?
- Спросила. Ты же хотел сжечь газету?
- Подвинься ближе, дочка, смотри. Видишь эту статью?
- Вижу.
- А что еще видишь?
- Под некоторыми буквами снизу чернилами черточки проставлены.
- Точно. То густо, то пусто. В слове "первомай" подчеркнуты сразу две буквы - первая и третья, "п" и "р".
- "Шагает по планете" - ничего не подчеркнуто, зато в "труженики" черточка под последней буквой "и".
- Опять два слова пропущены, а в "следуя" кто-то подчеркнул букву "д".
- Может, в этом разгадка: одно слово отмечается, два - пропуск.
- Нет. Смотри, в следующем слове после "следуя" - "путём", отмечена "ё", и в следующем - "начертанным", есть отметка.
- Да, буква "т".
- Папа, а с алфавитом, например, латинским это не связано? Или берем эти буквы...
- Это уже горячо. И складываем. Прочитала?
- Да, - оторопело ответила я. Оторопело, поскольку не ожидала, что из них получится новое слово. - Придет.
- Придет.
- "Тот день"? Папа, неужели?!
- Не спеши радоваться. Слушай, бросай оставшиеся газеты в костер - и пошли домой.
Он был не совсем прав: мы не пошли, а побежали. Теперь я понимала, почему Архимед с криком "Эврика!" голым выскочил из ванны. Папа нес куртки и грабли, а я прижимала к груди газету. Страшно было представить, что еще одно мгновение и она полетела бы в огонь. Все-таки, молодец ты у меня, папуля!
2.
- За "папулю" и за "молодец" - спасибо, - сказал я, прочитав последнюю строчку в дневнике. Маша уже третий день сидела безвылазно за письменным столом. - Только ты еще не устала от писанины?
- Папочка, еще рано. Мне осталось совсем немного. А уроки я выучила, можешь проверить. Через тридцать, нет, двадцать минут.
- Я не об этом. Пиши на здоровье. Только надо ли это?
- Что ты имеешь в виду? - удивилась Маша.
- Тебе осталось рассказать, как мы с криками радости воссоздали то ли загадку, то ли, наоборот, отгадку.
- Или чью-то шутку.
- Вот именно. Хочешь в своем дневнике воспроизвести ее?
- Да. Думаешь, этого делать не надо?
- И ты, и я знаем ее наизусть. И вряд ли когда-нибудь сможем забыть этот текст. Однако обрати внимание: человек, от которого мы получили такой подарок, - сделал все, чтобы зашифровать его. Будто боялся...
- Чего он мог бояться?
- Хотя бы того, что кто-то узнает, что он тоже... знает.
- Отгадку?
- Пусть даже ключ к отгадке.
- Ты думаешь, мой дневник
- Все может быть. Помнишь, мы уезжали на неделю в Любимовск?
- Конечно, помню.
- Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется. Перед отъездом мы навели порядок в доме. Ты вымыла полы, а я вытер везде пыль.
- Ты еще сказал тогда: "Какое счастье, что в деревянных домах пыли меньше, чем в кирпичных".
- Вот этого как раз не помню. Зато помню, что, вытирая пыль с горки, я поставил маленький бюст Чайковского, так, чтобы он "глядел" в окно.
- Чтобы ждал нас и не скучал? - улыбнулась Маша.
- Когда мы приехали, бюст стоял по-другому. Поняла?
- Не совсем. Ты хочешь сказать...
- Вот именно. Его кто-то сдвинул, когда нас не было.
Машины глаза уставились на меня, рот открылся.
- Но этого не может быть! Дверь была на замке. Нет, ты, наверное, ошибаешься.
- Повторяю, я это допускаю. Но Чайковский, когда мы вернулись, смотрел не в окно, а прямо на нас. Его нечаянно сдвинули, дочка... Что же касается твоего "не может быть", - продолжил я, - то нам с тобой, живя здесь, давно пора привыкнуть к тому, что на Маре все возможно. Могут для устрашения подбросить отрубленную кошачью голову, словно живем мы с тобой не в России конца двадцатого века, а где-нибудь на Гаити. Там до сих пор распространены самые черные магические обряды. Одновременно мы получаем записку с советом убираться отсюда подобру-поздорову. Так почему в наше отсутствие в этом доме не могли побывать незваные гости? Заметь, дочка, записку мы получили после того, как кто-то узнал...
- Или узнали...
- Или узнали, что мы наведались в соседний дом.
- Я все поняла. После "папули" ставлю жирную точку.
- Молодец. Ставь.
- А как мне быть дальше? Может, пока не вести дневник?
- Решай сама. В любом случае, присматривай за ним повнимательнее.
Я понимал, что огорчил Машу. Но, с другой стороны, меня порадовало то, что дочь поняла меня. "На войне как на войне" - старинный французский принцип в настоящий момент как нельзя кстати подходил и для нас. После чистых и тихих дней бабьего лета обязательно наступает ненастье. Вот так и вослед умиротворенному безмятежью сентября мы могли ждать чего угодно не только от погоды, но и от наших "доброжелателей", доселе остававшихся неизвестными.
И лишь после того, как события, о которых я рассказываю, остались в прошлом, Маша записала тот текст, который нам удалось расшифровать благодаря старой районной газете. Вот он:
Придет тот день - и возвратятся двое,
И снимется проклятье родовое.
И будет та же роковая ночь,
И снова будет некому помочь.
Но солнце в полночь встанет, и над Марой
На веки вечные исчезнут злые чары.
Но не дождаться этого вовек,
Коль не пробудет совесть...
Статья в газете закончилась. По всей видимости, для последнего слова тому, кто зашифровал этот текст, не хватило букв. Или ему кто-то помешал закончить. Но это было уже не так важно. Вполне резонно мы с Машей решили, что пропущено слово "человек". Это выходило как из рифмы, так и из логики текста. Дело оставалось за малым - понять, о чем говорили нам эти восемь строк.
Глава 15
Согласитесь, редко в жизни происходит то, что вначале задумывает сам человек. Но в нашем с Машей случае все именно так и получилось. После Покрова затянуло небо тучами цвета грязной ваты, с северо-запада подул пронизывающий до костей ветер.
Вмиг сбросившие листву березы и вязы жалобно скрипели под этой непогодой, протягивая к небу свои голые ветви. Но когда Мареевку покрывали ранние осенние сумерки, когда пес Егора Михайловича, перемежая лай и тоскливое скуление, жаловался на свою собачью жизнь, мы сидели в своем маленьком уютном домике. А на душе у нас было спокойно и тихо. Да, за окном плакал осенним стылым дождем ветер, и где-то поблизости находился человек или несколько людей, от которых исходит серьезная угроза, но здесь, в своем доме, Маша и я чувствовали себя в полной безопасности. К тому же душевная тишина если не делает человека мудрее, то, по крайней мере, заставляет его по-философски относиться к жизни. Наглядный тому пример - Маша, которая время от времени начинала изрекать "мудрые" мысли:
- Люди - странные существа, папа. - Это была ее манера - без предисловия начинать разговор.
- Серьезно?
- А ты разве с этим не согласен? Всю жизнь они чего-то ищут, к чему-то стремятся...
- Разве это плохо?
Она пожала плечами.
- Мне кажется, Бог дает человеку все, что ему нужно. Надо только пользоваться этим и радоваться. Вот от этого у людей все их несчастья.
- Из-за того, что они пользуются и радуются?
- Не смейся, папа. Ты же понял меня.
Я поцеловал Машу.
- Умница. Так оно и есть. В юности я мечтал увидеть весь мир, много путешествовать, разговаривать с иностранцами на их родном языке. А оказалось, что лучше отчего дома и родной сторонки нет ничего, как нет ничего вкуснее той картошки в мундире, которую мы с тобой сегодня откушали.