Страница 64 из 84
Алексей Иванович тоже почувствовал близость завершения путешествия и, решив, что экономить больше смысла нет, набирал гостинцы, словно хотел осчастливить всех родных и знакомых. Выбирая подарки, он тоже не торопился: подолгу изучал каждую икону или вещь, сравнивал, возвращался, находил меня, спрашивал совета, и мы уже вместе шли сравнивать - в общем, уходить не хотелось... Но и лавочники поглядывали на нас уже не так приветливо, их тоже можно понять: пора закрываться, а тут ходят, высматривают, выспрашивают... и ничего толком не покупают. В итоге, мы на гостинцы набрали из того, что стояло ближе к кассе. Но ладан я купил самый наилучший.
Когда мы вышли из лавки, Алексей Иванович объявил:
- А теперь - кофе.
- Нет-нет, - запротестовал отец Борис, - спать пора.
Ну, он действительно с двумя-то сумками намаялся больше всех.
- Правильно, - поддержал его Алексей Иванович. - Вы идите ложитесь, как раз уснёте, а там мы подойдём и будем правило читать.
- Какое правило? - не понял батюшка.
- Ко святому причащению.
- Как?! Опять?
- Ну, мы ж сегодня ничего скоромного не ели, весь день только и делали, что шли и молились, -поддержал я Алексея Ивановича.
-А сыр за ужином?
- Мы не ели.
Спорить с нами было бесполезно, да и не в его мы благочинии, и батюшка махнул рукой.
- Как хотите, а мы - спать.
- А где ты собрался кофе пить? - спросил я, когда отец Борис с Серёгой скрылись в ночной тьме.
- Так монах же говорил...
- A-а... Тогда веди, я всё прослушал.
Так и не понял, то ли это монах так хорошо и подробно объяснял, то ли у Алексея Ивановича такой нюх на кофе, потому что шли мы какими-то невероятными коридорами, то спускались, то поднимались по лестницам, переходили по недостроенной террасе из корпуса в корпус, но в итоге вышли-таки в большую старинную залу, в которой шёл ремонт. Может, от тусклого света всё казалось здесь хранящим вековые тайны и даже сами строительные лесенки тоже казалось из прошлого. Посредине залы тянулся длинный округлый стол. За таким, наверное, собирались на совет старцы...
В дальнем углу поблёскивала большая железная коробка. Это и был кофейный автомат. Здесь? В этой старинной зале? Да ещё механический кофе?!
Когда автомат выдал нам пластмассовые стаканчики с напитком и Алексей Иванович сделал глоток, возмущению его не было предела, даже в Карее он выглядел менее оскорблённым.
Я пожал плечами и продолжал цедить: я не такой гурман, а халява - она и есть халява.
Алексей Иванович попробовал сделать ещё глоток, но отставил стаканчик.
- Так и придётся идти курить.
- Так ты ради этого и тащил меня сюда?
Алексей Иванович вздохнул.
- Не переживай. Это всё бесёнку покоя нет, что у нас всё слава Богу, вот и пакостит по мелочам. Ты только подумай: как мелок бес!
- И что теперь?
- Возьми и допей кофе. В отместку.
- Нет уж, я лучше в отместку ему покурю. Я тут одно замечательное местечко обнаружил.
Замечательным местечком оказался балкончик на лестничной площадке между четвёртым и нашим этажами. Он выходил на внешнюю сторону монастыря, и там была уже чернота ночи и пугливые звёзды. К тому же, на балкончике было зябко. И вдруг меня посетила дерзкая мысль: я вспомнил, что помимо всех прочих удобств и мрамора, в местной гигиенической комнате (туалетом это назвать язык не поворачивается) я обнаружил душ.
- А пойду-ка я душ приму.
Алексей Иванович посмотрел на меня как на ненормального, потом стал уговаривать: мол, вернёмся в Уранополис и там в гостиничке...
- Тут и вода горячая есть, - не унимался я.
- Давай лучше на звёзды посмотрим, - и я понял, что ему просто лень.
Пообещав обернуться быстро, я ушёл.
В келейке оба наших спутника спали наикрепчайшим сном. Я взял монастырское полотенчико и отправился в душ. Почему-то казалось, что душ сейчас окажется занят или вдруг не окажется горячей воды. Но в нашем корпусе была уже почти полная тишина, ни единой души не встретилось, а когда я повернул кран, на меня полилась приятная тёплая вода.
Когда я появился в келейке, Алексей Иванович посмотрел на меня с завистью и проворчал:
- Как теперь рядом с тобой стоять-то...
-Терпи.
Мы легко вычитали каноны и правило. Я вообще находился в невероятно приподнятом настроении. Никакой аппаратный кофе не мог мне его испортить. Да даже если бы и холодная вода полилась в душе - ничто не могло заставить меня забыть три пояска Богородицы.
Три!
День восьмой
1
Проснулся я до пиликания телефонного будильника и некоторое время смаковал предчувствие последнего дня. Это не было радостью расставания и не было удовлетворением от того, что преодолел какой-то рубеж, этап... Это была сладость достижения полноты. Для которой как раз и оставалось последнее - Литургия в Ватопеде и, даст Бог, причаститься. И что-то ведь должно произойти со мной, когда я достигну этой полноты. Не может быть, чтобы я остался прежним.
Заиграл телефон Серёги, стали подниматься товарищи, и долго понаслаждаться не получилось. Да и ни к чему это. Вперёд, вперёд - на Литургию. Я был уверен, что и тут со мной произойдёт нечто символическое, знаковое, и для меня оно будет завершением круга (мне полнота представлялась огромным шаром, наполняющим меня).
И снова необычная Литургия! Господи, как некоторые могут говорить: да что там у вас за Литургией - каждый раз одно и то же?! Это упрёк нам, остающимися теми же, но вот на Афоне - ни одной одинаковой службы. И дело вовсе не в том, что это были разные монастыри - я каждый раз оказывался другим. Не лучше и не хуже - другим. Кто-то скажет: глупость, если человек стал другим, значит, он обязательно стал лучше или хуже. Нет, я чувствовал, что по сути оставался прежним, но всякий раз открывал в себе самом новое, какая-то часть меня, уже существующего, откликалась и начинала жить - я становился полнее.
На этой последней (Господи, сколько раз лётчики учили меня: не говори «последний» -говори: «крайний» и только «крайний», но никак не «последний») своей Литургии на Афоне я уже явственно ощущал приближение мира. Может, оттого, что Ватопед расположен ближе всех к границе'™, отделяющей полуостров от материка, а может, от комфортного быта, а скорее всего, оттого, что сам уже мыслил себя в миру.
И оттого, как восчувственно переживались псалмы. Я представлял Адама, покинувшего рай и вынужденного в поте и труде добывать хлеб151 себе и семье, а там то одно, то другое, то зверьё, жить толком негде, денег вечно не хватает, а тут ещё Каин с Авелем15"... Но живём, слава Богу... Зверьё, в общем-то, не трогает, крыша над головой есть, да и на остальное грех жаловаться, детей бы вот только поднять... А так, на то он и мир - по грехам нашим. Насколько грешны, такой и мир вокруг, чего уж там... Но, Господи, не оставь нас в этом мире одних! Ведь и Адама изгнанного не оставил Ты, Господи.
Служба шла очень легко. Не быстро, именно легко. Может, конечно, и потому, что я стал лучше понимать греческий язык. Вот часы начались, скоро, скоро Литургия.
И только закончились часы, произошло неожиданное. Служба прервалась, и монахи пошли из храма. Я сначала подумал, что сейчас мы перейдём в другой храм, как это было в Ивероне, но стоявшие на выходе два монаха ловко рассортировывали мирян, и уже много потоков растекалось от кафоликона. Несмотря на то, что мы с Алексеем Ивановичем шли рядом, почти сцепившись руками, разделили и нас. Сначала я почувствовал растерянность: как же так, всё время вместе и вот - на тебе, но тут же словно кто погладил меня: успокойся, всё хорошо. И я пошёл за гуськом вытянувшейся группой в глубь монастыря. Мы шли по настоящему городу с улочками, арками, дворами, домишками и домами. По ходу от нас отделились человек десять. Оставшиеся зашли в небольшой дворик, и тут нас снова разделили, и те полтора десятка человек, в число которых попал я, поднялись по старой деревянной лестнице на второй этаж и вошли в храм, над которым благословлял входящих святой великомученик Пантелеймон. Я задохнулся от восторга! Большим знаком для завершения полноты можно ли наградить?! И опять засомневался: может ли такое быть со мной? Но и с царских врат взирал Целитель, и мы по афонской традиции подошли к нему под благословение'53.