Страница 65 из 84
А началась служба с исповеди. Я уже знал её, и повторял за священником по-русски: «Господи, прости мя грешного», - и преклонял колена.
И дальше была Литургия, о которой я и мечтать не мог. В маленьком старинном храме я стоял так близко к алтарю, что чувствовал колыхание плата над Чашей. Мне не с чем сравнивать. Ликование и восторг - лишь слабые тени того, чем жила душа.
Но перед самым причастием, когда вынесли Чашу, я вдруг ощутил такое недостоинство принимать в себя Тело! Несколько человек потянулись к Чаше, а я замер и не двигался. Как я могу со всеми своими грехами?! Как я смею даже думать об этом!
Я стоял, совершенно обезумевший от открывшегося, и смотрел, как священник причащает народ.
И кто-то легонько подтолкнул меня в спину.
Что такое слова? Прах и пепел. И пепел, конечно, может говорить. И из праха можно восстать. Но я всего лишь сочинитель. Я не могу заставить говорить пепел. Огонь горит в моём сердце и поядает слова, которые я не могу произнести. Потому что солгу154.
Но, может, так... как бы из огня...'55
Я причастился.
Отошёл подальше и вытирал глаза, чтобы не видели, как я счастлив.
Служба закончилась, нас повели обратно. Уже светало, где-то на краю земли поднималось солнце. Но всё окружающее не трогало меня. Я отмечал происходящее, например, то, что стоять на площади перед трапезной прохладно. Подошедший Алексей Иванович поздравил меня с принятием Христовых Таин. Потом показал на огромный, с голову, какой-то фрукт на дереве. Я остался равнодушен к его существованию. Подошли отец Борис с Серёгой, стали пересказывать, где были и что видели. Я их понимал, но то, что они говорили, никак не проникало в меня. Вернее, я изо всех сил старался, чтобы не проникало.
Я носил в себе Бога.
Бог в моём сердце.
Я знал, что достиг полноты. Той полноты, которую могу вместить.
Но что же, изменился я?
Изменился. Но в чём?
И тут я вспомнил про пшеницу: она растёт, и мы не замечаем, как она растёт.
Нечего копаться в себе. Надо выращивать. Поливать. Выпалывать сорняки. Удобрять. Надо жить. А Бог даст - будет урожай. И не так уж и важно, кто будет его убирать156.
Блеснул луч солнца, и площадь ожила и засветилась. Все заулыбались вокруг, подставляя лица новому дню.
- Это грейпфрут, - сказал я Алексею Ивановичу.
- Чего?
- Ну, то, что ты мне показывал, вон, на дереве.
- A-а... я уж думал, у них дыни на деревьях растут.
- Может, и дыня, - согласился я, у Господа всё возможно.
2
Открылись двери трапезной. Хоть понедельник на Афоне и постный день, но для нас -праздничный. Правда, всё больше примешивалась грусть: через несколько часов мы покинем Афон.
Грусть нарастала. И рюкзаки завязывались неспешно, и ритуал обмена адресами-телефонами тоже шёл тягуче, наконец присели на дорожку. И в это время у меня зазвонил сотовый. Я аж вздрогнул с перепуга, дикость полная, я уж забыл про него - и ведь никто за все эти афонские дни не звонил мне - и вот на тебе. Я осторожно достал трубку.
- Ну, как там дела? - донёсся голос трудно-проснувшегося человека.
- Нормально, - ответил я.
- Вот... Да мы тут, Сань, вчера встретились, посидели... Это... У тебя сотки не будет взаймы?
Мне стало, ух, как весело.
- Я ведь сейчас далеко.
- Где? - оживился голос, для которого, видимо, преград не существовало.
- В Греции.
- Это где? - послышалась растерянность.
- В Европе.
- Шутишь?
-Нет.
- А когда приедешь?
-Дня через три.
- Вот ведь, блин... - и на том конце мира потеряли ко мне интерес.
- Кто звонил? - поинтересовался Алексей Иванович.
- Братья по сочинительству. Плохо им без нас.
- Что ж, есть повод вернуться.
День светился, воздух благоухал, горы стояли часовыми - Афон торжественно провожал нас.
Мы вышли за ворота и несколько минут благодарили Богородицу и Её райский удел на земле за дары, за благодать, за всё, за всё...
Вышли к остановке. На небольшом асфальтовом пятачке под старинной каменной стеной стояли три пустых газельки (я уж их так называю, хотя, конечно, какие они газельки, японцы какие-нибудь или немцы). Подле них собирался народ, кучкующийся по национальному признаку. К нам подошли батюшка и два молодых человека, скоро ещё двое. Греки стояли табором. Вышла группа явных стариканов-западноевропейцев, все были поджары, рациональны и уверены в движениях и с одинаковыми чемоданчиками на колёсиках, чем очень напоминали спортивную команду, уезжающую с соревнований.
Тут же появился водитель одной из газелек и команда стала несуетливо загружаться.
- Везде они первые лезут, - недобро заметил один из молодых парней.
- Да ладно, - махнул рукой незнакомый батюшка, - пусть едут. А я бы так и сидел бы здесь и сидел, пока Господь позволяет.
Но сидение начинало походить на слезливые долгие прощания. Конечно, я тоже был не против подольше оставаться здесь, но уже всё внутри настроилось на движение, уже мир позвал (я вспомнил телефонный звонок), не то чтобы хотелось возвращаться в мир, но уж если такая неизбежность, то пусть это случится быстрее. Расставаться надо на высокой ноте, быстро и решительно, как прыжок с парашютом.
Развлекло появление двух монахов с вёдрами, за которыми, подняв хвосты, трусило штук тридцать самых разномастных котов. На народ, собравшийся у остановки, коты не обратили ни малейшего внимания, строго следуя за монахами.
- Экие послушники, - умилился незнакомый батюшка.
- Это они за едой.
- Вот и нам бы так за Христом, за Хлебом157 нашим насущным бежать, а мы всё туда-сюда... -ответил батюшка.
Не знаю, за кем было интереснее наблюдать: за кошачьим стадом или за монахами, которые по-детски забавлялись, заигрывая с котами, и нет-нет виновато улыбались в нашу сторону: мол, что тут поделаешь, такие вот они смешные, эти коты, что и монахам, глядя на них, улыбнуться не грех.
Монахи и коты скрылись в глубине сада, и снова повисла пауза. Общее состояние выразил Алексей Иванович:
- Ехать - так ехать, - говорила мышка, когда котик тащил её из норы. А нас и не тащит никто.
Вернулся молодой человек, подходивший к водителю газельки, в которую загрузились иностранцы. Видимо, он владел местным наречием и сообщил:
- Одна машина поедет через час в Карею. А другая - через полчаса в Хиландар и вернётся.
- Может, нам в Хиландар поехать? - предложил отец Борис. С его-то живостью томительное ожидание было особенно мучительно.
-А что - хорошая идея, - как можно равнодушнее поддержал я, предчувствую, что это ещё одна милость, дарованная в честь праздничного дня: мы должны прощаться с Афоном без посторонних. И хоть отец Борис с Серёгой нам уже роднее некуда, я, стараясь не выказывать радости, спросил: - У вас же одна ночь осталась? - Сибиряки закивали головами. - Где, Серёж, у тебя карта? Вы в Пантелеймон хотели? -Те снова закивали. - А кто знает, как вы будете туда добираться из Карей? Это ведь через перевал надо идти. А так ещё и к болгарам можете попасть в Зограф™, тоже - славяне. У них и пристань своя есть. Утром на паром - и в Ура-нополис.
Я говорил с ленцой и уверенно, как бывалый афоноходец.
Отец Борис всё-таки засомневался:
- Может, всё же в Пантелеймон через Карею?
- Ну, можно, конечно, только придётся через хребет переходить. Вчера вот переходили...
Напоминание о вчерашнем переходе болезненно отозвалось в теле отца Бориса, и тот просительно посмотрел на Серёгу.
- Может, и правда, в Хиландар?
Тот пожал плечами.
Дальнейших рассуждений отца Бориса о плюсах и минусах возникших вариантов я бы не вынес.
- Ну, вы думайте пока, а мы пойдём кофе попьём, - я поднялся.
Алексей Иванович посмотрел на меня, как на больного: что я называю кофе? Но, бросив взгляд на призадумавшегося отца Бориса, кивнул.
- Пошли. - А когда мы немного отошли, поинтересовался: - А без нас они не уедут?
Я пожал плечами, что должно было значить: скорее «нет», чем «да».
- А вещи?
Тут я пожал увереннее и даже махнул рукой.
Зал с кофейным автоматом мы нашли быстро. На этот раз там шла стройка. Не кипела, а именно шла: работники в строительных спецовках похаживали по зале, передвигали лестницы и сколоченные подставки - и всё это неспешно, уверенно, словно на ремонт отведена вечность. У автомата стоял невысокий грек в синем рабочем комбинезоне и набирал кофе. Рядом на столе уже стояло четыре стакана и к ним присовокуплялись ещё и ещё. Маленький грек, опершись на автомат, ждал, пока тот утробным металлическим вздохом, в котором слышалось что-то загнанное лошадиное, даст знать, что готов к продолжению работы, и жал, долго и с чувством, на одну из кнопок. Автомат с минуту думал, потом из него брезгливой струйкой истекала жидкость. Грек переставлял стаканчик на стол и снова опирался, в ожидании, на автомат.