Страница 9 из 14
мы не придем к победе Добра и Истины. Я говорю,
конечно, не о “победе” Церкви, не о том, чтобы
Церковь стала политической силой, а о том, чтобы
она стала свободой — путем ответственного
творчества, путем братского единения людей,
начавших в союзе мира строить град человеческий.
И чтобы этот град, как я уже говорил, перерос бы
меры земли, стал бы одновременно градом Божиим,
первым гражданином которого мог бы быть Сын
Божий, ставший сыном человеческим, Господь Иисус
Христос.
[1]
Флоренский Павел, священник (1882-1943) —
ученый-энциклопедист, богослов. Погиб в лагере.
[2] Хомяков Алексей
Степанович (1804-1860) — русский религиозный философ,
публицист, поэт, основатель славянофильства.
[3] Святой Максим
Исповедник (ок. 580-662) — один из наиболее глубоких
богословов Восточной Церкви. Исповедниками
именуют тех, кто перенес гонения и страдания за
веру, но не был казнен.
[4] Имеется в виду К.С. Льюис
(1898-1963); см. сборник его христианских трактатов
“Любовь. Страдание, Надежда”. М.: Республика, 1992.
[5] Эпиктет (ок.50 — ок. 140 г.)
— греческий философ-стоик.
[6] Катихизис (катехизис) —
краткое изложение учения Церкви, обычно в форме
вопросов и ответов.
[7] Фарисей — представитель
одного из религиозных течений в иудействе.
[8] Образ взят из трактата
Льюиса “Просто христианство”
[9] Патриарх Алексий
(Симанский, 1877-1970) возглавлял Русскую
Православную Церковь с 1945 г. до своей кончины.
[10] Святитель Феофан
(Говоров, 1815-1894), епископ Тамбовский, затем
Владимирский, духовный писатель. Последние годы
жизни провел в монастырском затворе. Канонизован
Русской Православной Церковью в 1988 г.
[11] Святой Иоанн Златоуст (
† 407) — архиепископ Константинопольский, великий
проповедник, учитель Церкви.
[12]
По правую руку.
[13] Святой Марк Подвижник (V в.)
— автор духовно-нравственных творений.
[14] Аминь — древнееврейское
слово, означающее “да”, “истинно”, “да будет”.
"Войду в Дом Твой"
Митрополит Сурожский Антоний
“Войду в Дом Твой…”
Мне хочется
провести ряд бесед о православном храме и о том
содержании, которое в нем есть — не о
предметах только, а о духовном содержании. И
начну я с того, что представляет собой храм,
стоящий посреди города.
В древности, как вы все,
наверное, знаете, христиане были гонимы. Храмы не
стояли явно для всех; христиане собирались в
катакомбах [15], в подвалах, в потаенных местах. Что
представляли эти места для них? Это были места,
посвященные Живому Богу, в Которого они верили.
Весь остальной мир был враждебен Христу,
христианской вере. Можно сказать, что и в
современном мире положение храма в значительной
мере таково же, потому что общество, среди
которого мы живем, тем более — безбожное,
активно безбожное общество как бы поставило
Бога, Христа вне закона. Бог не имеет права
жительства, Он не имеет права законно
существовать в той или другой стране, а если Он и
существует, то игнорируется большинством
жителей. И храм, стоящий посреди города, говорит
людям, которые к Богу никакого отношения не имеют
и не желают иметь, что у Него есть приверженцы,
что люди в Него верят, и вера их в Него достаточно
сильна, чтобы построить храм или сохранить этот
храм, и молиться в нем, чего бы это им ни стоило.
Помню, как я впервые
увидел Москву (это было в 1960 г.): современный
город, здания, какие они есть — бездушные,
бедность довольно явная. Меня повели в храм.
Здания вокруг были мертвые; войдя же в храм, я
вдруг оказался в царстве красоты. Знаете, есть
замечательные слова у Платона [16]; он говорит, что
красота — это убедительная сила истины. Я
остановился перед этой красотой, которая была
так непохожа на то, что я видел снаружи.
Французский писатель в одном из своих романов
описывает человека, который обнаруживает, что
вокруг него настала какая-то непостижимая,
глубокая тишина; он к этой тишине прислушивается
и вдруг восклицает: “Да, в сердцевине этой
тишины — живое присутствие Бога!..” Так вот то,
что составляет сердцевину храма, и придает жизнь
красоте, которая иначе могла бы быть только
эстетикой — здесь она становится средоточием
смысла.
Если понять, что
содержание храма — это та тишина, та глубина, в
которой находится Бог, то понятно делается,
почему человек, идущий в храм, еще только
пускаясь в путь, настроен так, как он не бывает
настроен, когда идет на работу или в гости. В храм
собираешься с того момента, когда просыпаешься и
знаешь: я иду на встречу с Живым Богом. И
одеваешься по-иному, и готовишься по-иному, и
стараешься, чтобы разговоров лишних не было,
чтобы ничто недостойное не рассеивало той
глубины, в которой только и можно пережить
содержание храма. И по дороге идешь серьезно;
идешь, как на встречу с очень значительным или с
очень любимым человеком, не рассеиваясь пустыми
мыслями, а зная: я иду на встречу — ну, скажем
просто, — с возлюбленным, с самым дорогим,
драгоценным человеком или существом, какое у
меня есть на свете.
По церковным правилам (но,
конечно, эти правила были писаны тогда, когда
храмов было очень много и дорога из дому до храма
была недолгая) по дороге полагалось читать
молитвы. Начинали путь, сказав: Благословен Бог
наш, всегда, и ныне, и присно, и во веки веков. То
есть навсегда Он благословен; что бы ни
случилось, что бы со мной ни было, я благословляю
Его имя. Эти слова говорят о том, что я Богу верю
до конца, что я иду на встречу с Ним, и что бы ни
случилось по пути туда, в самом храме или на
обратной дороге, имя Божие для меня святыня, и я
его благословляю.
Когда доходишь до самого
храма, останавливаешься на мгновение: это дом
Божий, это Божий удел. И крестишься перед ним не
только на икону, которая видна, но и на самый храм:
это место селения Божия. Вступая в него, мы
говорим: Вниду в дом Твой, поклонюся ко храму
святому Твоему во страсе Твоем. И, переступив
порог, останавливаешься, не спешишь никуда,
стоишь мгновение, потому что ты вошел в удел
Божий. Все это пространство, все это место
посвящено Богу в мире, который Его отрицает,
который Его не знает, в мире, где у Него нет ни
места, где главу преклонить, ни гражданства, ни
права жительства. В храме Он дома; это место, где
Он у Себя и принимает нас как хозяин; это святое
место, куда можно вступить только с такими
чувствами, которые достойны и самого человека, и
Бога, на встречу с Которым идешь. И поэтому
человек кладет на себя крест: Во имя Отца и Сына
и Святого Духа… Я вошел в Божий удел во имя
Божие, я не принесу в этот удел ничего
недостойного Его. Вернее, все, что недостойно,
должно быть здесь очищено, омыто покаянием и
обновлением души. И, постояв несколько мгновений,
идешь, как в любом доме, к Хозяину — к той
иконе, которая стоит посередине храма и
представляет собой образ Христа Спасителя. К
Нему-то мы и идем первым делом с поклоном,
становимся на колени, кланяемся до земли в знак
глубочайшего нашего почтения, благоговения,
трепета внутреннего; ставим свечу, которая
символизирует наше горение. Пламя чисто, мы
нечисты; оно — чистота, которая горит перед
Богом, как свеча, которая привела нас на встречу с
Ним. И мы целуем эту икону. На церковном языке это
называется прикладываться: человек губами
прикладывается к образу, целует его. Некоторые
люди (я в том числе), целуя икону, всегда говорят: Да
не лобзания Ти дам, яко Иуда!.. Дай мне
поцеловать Тебя, как ребенок целует мать, как
целуешь любимого, почитаемого человека, без
обмана, без неправды. Причем в русской традиции
Спасителя Христа, Божию Матерь, святых — в
лицо не целуют. Целуют либо руку, либо Евангелие,
которое держит Христос, но к лицу не прикасаются;
так же как в обычной жизни мы целуем в лицо только
людей очень нам близких.
В храм человек входит
через притвор. Притвор — это не только дверь,
но и небольшое пространство между ней и самым
храмом. Теперь это место стало проходным; но в
древности притвор играл громадную роль. В
притворе стояли те люди, которые еще не были
крещены (их называли оглашенными), и те, кто
был исключен из церковного общения: кому нельзя
было причащаться, потому что они нарушили
какие-то основные правила христианской жизни. К
этому я вернусь чуть дальше.
Я употребил слово оглашенные.
Оглашенные — это люди, которые услышали
проповедь, услышали о Христе, до которых дошла