Внутренний поиск

Впуская человека в мою комнату, я неосознанно соблюдаю паттерн поведения животного в клетке. Природа — мир территорий, разделенных запахами, пересеченных следами, организованных иерархически. В моей приемной может найтись место для другого, только если я добровольно потеснюсь, если я сам освобожу пространство, достаточное для того, чтобы он мог войти и не раствориться в моем могуществе, не растеряться перед моим авторитетом, а остаться заключенным в свою собственную атмосферу. Чтобы другой мог открыться и заговорить, консультант должен отступить. Я должен отступить, чтобы предоставить место другому. Недостаточно назвать такое поведение терапией, центрированной относительно клиента, ибо, пока он находится в моей комнате, он никогда не будет центром, а его проекции переноса на терапевта выразят его представления о своем подчиненном положении. Изъятие переносных проекций (а не выход навстречу другому) представляет собой сильный акт концентрации, модель которого можно найти и в мистической еврейской доктрине. Бог вездесущий и всемогущий был везде. Он заполнял вселенную своей Сущностью. Как в таком случае могло произойти сотворение мира? Оно не могло осуществиться путем излучения, ибо свободное пространство отсутствовало, поскольку его наличие означало бы не- совершенство Бога, означало бы существование места, где Его нет. И Господь, созидая мир, должен был отойти от него.

Он создал другого, уменьшив себя («ужавшись»). Из этой доктрины возникли многочисленные мистические гипотезы, касающиеся скрытого величия Бога, и соответствующие размышления в отношении мистического человека, который содействует созиданию собиранием творческой энергии, отходом и уходом из внешнего мира. Применительно к человеку мой отход помогает реализо-вываться другому.

Иоанн Креститель определяет парадокс дистанции фразой «sin arrimo у con arrimo»*( Приближаясь без приближения лат. ).

В то время как аналитик только в редких случаях встречается с анализандом за пределами своей приемной, а врач еще реже посещает пациента на дому, священник имеет редкую возможность входить в дом подопечного и осуществлять свои пасторские функции в привычных для него условиях. Все дискуссии, касающиеся «визитов» священника, разногласия по вопросу о том, может ли он позвонить по телефону своему прихожанину, если испытывает в отношении него беспокойство, должен ли он посещать женщину, когда ее муж отсутствует, а она дома одна, допустимо ли присутствие детей,— иными словами, весь круг вопросов, связанных с проблемой психологической дистанции в человеческих отношениях, правильнее относить к разряду проблем, касающихся самого подхода, а не техники поведения. Под влиянием психотерапии и медицинской модели аналитиков священники все чаще стремятся принимать своих внушающих тревогу прихожан у себя в кабинетах (в своих «берлогах», «норах», «обителях»). Тем самым они еще больше удаляются от своих подопечных, превращая прихожан в настоящих пациентов, что обусловлено нежеланием рассматривать человеческие связи там, где их можно непосредственно наблюдать. Священник обладает уникальной возможностью входить в дом, в семью, где душа проходит круг своих мучений. Традиции пасторского попечения показывают, что священник не только может, но и должен посещать своих прихожан.

Пастух приглядывает за своим стадом; собака загоняет отставших, настороженно прислушивается к звукам, всюду сует свой нос. Это возможно, если пастух понимает дистанцию и не чувствует себя ущемленным и униженным, вступая в пространство другого.

Соблюдение дистанции касается природы тайны и уважительного к ней отношения. Душа не только скрывает тайны, но и сама есть тайна. Иными словами, реакция человека «убегай или сражайся» манифестирует крайне значимую для него истину. Животное ощущает угрозу своей жизни, а человек чувствует, что под угрозой его душа. Разумеется, ненужные тайны подобны яду, и психика хочет через признание освободиться от них. Однако не вся тайная жизнь связана с патологией, не всегда стыд и робость сопряжены с грехом. Разделенные тайны порождают доверие, которое смягчает проблему реакции «убегай или сражайся», вызванной потребностью соблюдения дистанции. Не приходится удивляться, что там, где речь идет о душе, невозможна быстрая психотерапия.

Часто дистанцию смешивают с холодностью, как близость — с теплотой. Все мы хотим быть людьми теплыми, любящими, открытыми! Упрек в холодности — один из наиболее трудно воспринимаемых, хотя и нередко предъявляемых. Однако часто дело не в холодности консультанта или врача, а в том, что он сохраняет дистанцию, остается «в себе». Это может вызывать у собеседника различные чувства. Во-первых, он остро ощущает себя «другим», отстраненным, болезненно переживает свое одиночество. Если он противоположного пола, то моя отстраненность подчеркивает разницу между нами, которая в своем крайнем проявлении ощущается как сексуальная полярность. Дистанция как бы создает из нас мужчину и женщину. Поэтому естественно, что полярность переживается как привлечение или отталкивание, нас удерживает вместе явление переноса. Возникает чувство, и начинается глубинный каунселинг. Во-вторых, моя дистанция дает другому человеку шанс выступить, навести мосты, проявить свои экстравертные чувства и эмоции, пусть даже на бессловесном уровне, плачем. В-третьих, дистанция позволяет соединить чувство собственного достоинства с уважением к существующим у другого человека проблемам. Ничто не дает душе лучшего шанса открыться, чем покой; среди шума ее нельзя услышать.

Возможно, это звучит торжественно и набожно, к тому же любое средство можно применить неправильно, включая медицинский халат, пасторское облачение или бороду аналитика. Прежде всего мы не хотим возбуждать боязни, но всегда, когда речь идет о душе, возникает страх. Во время терапевтической встречи всегда присутствует опасение потерять душу, опасение, что ей будет нанесен урон, что ее поведут по неверному пути, проклянут. Именно в страхе и из страха люди обращаются к нам. Этот страх может проецироваться на нас, и тогда в нас видят посланников бессознательного как опасного врага. В связи с тем, что только «совершенная любовь прогоняет наши страхи», они должны быть изгнаны со сцены хотя бы до тех пор, пока любовь не сможет стать столь же сильной. Пока присутствует страх, лучше всего рассматривать пространство консультирования как сакральное место (теменос), предоставляющее убежище от страха. Активная любовь не может избавить от него, тогда как тишина, прохлада, темнота и терпение могут предоставить укрытие, позволяющее переждать ночь. Вначале кров, только позднее огонь, греющий и дающий свет. Активная любовь не может спасти от страха, ибо глубинной его причиной — и на этом сходятся служители религии и психологи — является страх перед самой любовью. Такая боязнь обусловлена испытанными с детства страданиями, любовь скрыта в ней как крайне мучительный комплекс.

Даже осторожное прикосновение к последнему может способствовать излечению только в случае уменьшения страха и при условии, что советы будут исходить от человека, любовь которого «совершенна» — что бы мы под этим ни подразумевали. Только такая любовь устраняет страх, однако она не является творением наших рук. Каунселинг, лежащий в ее тени, прямо с ней не соприкасается.

Теологи пользуются каждой возможностью подтвердить, что Бог есть Любовь. В своих работах аналитики уделяют большое внимание различным сторонам любви в семье, в сексе, при переносе. Почему мы вынуждены так много говорить о любви в проповедях и книгах, хотя постоянно окружены ею в той или иной форме? Почему так необходимо утверждать, что любовь является величайшей добродетелью, и доказывать, что неврозы вызываются несовершенством и превратностями любви? Если любовь вне всякого сомнения признается богословами и психологами, почему мы не прекращаем говорить о ней? Почему мы не убеждены в ее полной простоте, как в отношении других фундаментальных онтологических событий, которые просто имеют место? Если любовь является сущностью человека и Бога, то откуда сомнения? Откуда ее мрак? Откуда тяжкие переживания в любви?