Страница 6 из 23
На переменке я несколько замешкался и не заметил, как после прозвеневшего звонка первоклашки разбежались по своим учебным кабинетам. То ли двери были слишком похожи одна на другую, то ли коридоры настолько широкими и длинными, что я... потерялся!
Оставшись совершенно один, я не успел ещё ничего сообразить, как в гулком пространстве первого этажа послышались шаги человека. Он медленно приближался ко мне.
Кто был этот огромный, одетый во всё чёрное, с толстыми роговыми очками на носу, пожилой господин, смотревший на меня сверху вниз, как башня Биг-Бен на крошечных людей, которые ходят по Трафальгарской площади английской столицы? Тогда я не знал, что это был сам директор Мильграм, как его звали все и всегда, по фамилии.
---------------
*Слова взяты из последования отпевания усопших, составленного преподобным Иоанном Дамаскиным.
«А что, собственно, Вы тут делаете, молодой человек?» – спросил он меня своим добродушным басом, который показался мне, семилетнему бэмби, оглушительным раскатом грома.
Вместо ответа я, онемев от страха, оцепенел и... вдруг почувствовал, что совершается непроизвольно нечто ужасное... Серая штанина брюк потемнела, и под стопами стала образовываться, растекаясь всё шире и шире, предательская лужа...
Что было дальше, мне не вспоминается. Память отказалась запечатлеть в своих анналах всё последующее, вследствие эмоционального шока...
Как часто, друзья, жизнь глубоко смиряет нас до праха, до персти земной! Кажется, что более глубокого уничижения быть уже не может... Провидение допускает случаться многому, в конечном счёте, всё обращая к нашему собственному благу. Если... Если мы оказываемся в состоянии «благодарно принимать» жизненные уроки, не надламываясь, не ожесточаясь, а по-детски, как в первом классе, – с надеждой на лучшее...
и верой в доброту окружающих нас людей. Пусть последние и не всегда оправдывают наших чаяний, не беда!
Что бы ни случилось – «блажен, кто верует, тепло ему на свете»!..
Грех
Ах, как близок грех к каждому из нас! Хорошо, если ты умеешь ему сопротивляться, знаешь на опыте, как отгонять навязчивые злые мысли и желания молитвой к Богу… Иное, если грех со всей обольстительной силой приступает к тебе, и ты гостеприимно раскрываешь пред ним «врата» – сначала глаза, а потом и сердце. Тогда сами последствия содеянного станут для тебя научением, а воспоминания перенесённого позора – уздой от совершения новых падений.
Как-то мы с братцем Митенькой, возвращаясь из любимой школы, решили заглянуть в магазин самообслуживания, привлекавший нас множеством разнообразного товара, который был выложен на открытых витринах. Не сговариваясь, мы подошли к отделу ёлочных украшений… О, какое разнообразие игрушек представилось нашему заворожённому взору! Шары и звёзды, серпантин и серебристый дождь, деды морозы и снегурочки всех размеров и видов – чего там только не было!
Особенно привлекательно блистали малиновыми и золотыми верхушками стеклянные шишечки, точь-в-точь, как еловые, только покрытые белёсой пудрой, словно снятые со сказочной ели, запорошенной снегом. Мы не могли оторвать от них глаз – так уютно они лежали на витрине, каждая в своём углублении, маня нас хрупкостью и изяществом… Не знаю, не помню, кто из близнецов верховодил тогда в осуществлении преступного намерения; возможно, мы пришли в магазин не в первый раз, а значит, план похищения шишечек уже свил гнездо в наших неискушённых сердцах.
Дождавшись, покуда продавщица отвернулась, чтобы взять с полки какую-то коробку, Митенька, а вслед за ним и я схватили по шишечке и поспешно удалились с места преступления… Нас отделяла от родной улицы Красикова лишь одна станция метро. По дороге домой мы молчали. Каждый в потной руке сжимал свою шишечку, у меня – с фиолетовой верхушкой, у Мити – с золотой.
Смотреть друг другу в глаза не хотелось. Радость обладания вожделенным предметом подтачивалась каким-то неуютным, горьким чувством беспокойства, даже тревоги. Мы стали сообщниками. Вот и знакомый подъезд, лифт, этаж, наконец, и дверь в квартиру под номером сорок пять… Звонок…
На пороге стояла мама с I лёгким румянцем на щеках. Она, к нашему удивлению,
была дома и готовила для нас обед. Раздевшись, но не расставшись с несчастными шишечками, мы проследовали на кухню с выражением некоей таинственности на лицах. Кажется, я напевал себе под нос какую-то мелодию, которая должна была передать состояние полнейшей беззаботности и довольства жизнью. Наступила секунда молчания…
– Мама, – выдавил я, – а мы тебе пода-а-рок принесли…
– Подарок? Какой подарок?
– Шишечки…
– Какие шишечки?! Покажите! Где вы их взяли?
– Н-нашли…
С этими словами мы оба разомкнули влажные от пота пальцы, и на ладонях наших явились шишечки, вовсе не такие неотразимые, какими они глядели на нас с прилавка.
До сих пор я вспоминаю мамино лицо и глаза, превратившиеся в очи. Они потемнели, как морская пучина при непогоде. Светлое, радостное выражение стало пронзительно строгим, отчуждённо спокойным…
– И вы МОИ дети?! – выдохнула мама, как будто отрекаясь от двух воришек и лгунишек.
Трудно описать, что с нами произошло в ту же секунду… Мы мгновенно заплакали навзрыд, а шишечки выпали из ослабевших рук, разбившись на десятки осколков у нас под ногами.
– Мама, мамочка-а-а!
С воплем мы бросились к маме, интуитивно чувствуя, что в её тёплых объятиях оживут наши похолодевшие от ужаса души, а от жарких рыданий расплавятся и исчезнут осколки греха, вонзившиеся и проникшие в самую глубь наших сердец. В отличие от женщины из хрестоматийного рассказа Носова «Огурцы», отсылавшей согрешившего сынка на растерзание к старику-огороднику, мама не оттолкнула нас тогда от себя. Она плакала вместе с нами.
Не принимая на дух нечестности и лжи, мама крепко прижимала грешных человечков к себе, как будто желая защитить детей от зла, воровским образом посягнувшего на их невинность и сердечную чистоту. Вместе с разбившимися вдребезги шишечками грех воровства рассыпался в прах и обратился в небытие…
Сколько себя помню, с тех пор я всегда отводил глаза от чужого. Одно воспоминание об обольстивших нас шишечках жгло душу изнутри и годы спустя. Как этого достигла наша мама? В чём был безусловный успех её обращения с нами? Не знаю. Помню только её глаза, взор, из которого исходила вечная правда, карающая своей отчуждённостью, как порок, так и нас, подпавших под гибельную власть порока.
Помню животворное тепло её милующих объятий, которые широко раскрылись для детей, в единочасье отрёкшихся от греха – раз и на всю последующую жизнь.
В завершение скажу, что первым признанием на моей первой исповеди, принесённой уже в студенческие годы, был назван грех воровства, отлучающий от Бога и Его благодати.
– Украл в семилетнем возрасте ёлочную игрушку – шишечку в магазине самообслуживания.
– Бог простит тебя, – изрёк священник.
О шишечке с золотым наконечником, взятой Митенькой, я умолчал. Ведь каждый должен каяться в своих собственных грехах.
Любовь
Любовь вложена в нас Создателем, Который соделал её главным свойством и одновременно потребностью каждой разумной человеческой души.
Она посетила меня в первом, а может быть, во втором классе, вместе с появлением (зачислением в школьный коллектив) стройной, худенькой девочки, имя которой до сих пор хранит моя память. Марина Марфунина… Её огромные, чистые глаза смотрели на мир спокойно и выразительно. Кроме этих невинных очей, я помню ангельский голос, который, собственно, и стал предметом моей любви.
Может быть, я был слишком мал и прост, чтобы размышлять над пришедшим ко мне чувством и над тем, как его именовать. Очевидно только, что оно не внесло дисгармонии в детское сердце и не было причиной какого-либо страдания. Напротив, это чувство наполняло душу и раскрывало её навстречу чему-то идеальному, чистому и прекрасному…
До сих пор вспоминаю, как я окрылялся и воспарял умом над обыденной школьной действительностью во время исполнения Мариной одной песни! Эту песню знают все, чьё детство пришлось на 60–80-е годы ХХ столетия.
«С чего начинается Родина?..» – вот её название и начальные слова. Не уверен, что меня интересовало содержание последующих строк, вполне выдержанных в духе советского времени. Однако сама мелодия, как будто стрелой уходящая к небесам, оказывала чудное воздействие на мою отроческую душу. Может быть, в этом был виноват девственный голос Марины, мгновенно умягчавший сердце и приводивший в движение все его сокровенные струны?..