Страница 5 из 23
Дело было летом. Бабушка часто водила нас, недорослей, на пляж, зная, насколько необходимо городским детям погреться на ласковом солнышке близ стремительной Оки. Неподалёку от песчаного «лежбища» (где собиралось множество дачников) простирались колхозные поля, которые тогда прилежно обрабатывались и охранялись.
И вот однажды пара местных мальчишек старшего возраста (думаю, им было лет по де-сять-двенадцать) завлекла меня, шестилетку, побродить по морковному полю, пока бабушка позволила себе соснуть под большим пляжным зонтом. С детства мне была свойственна послушливость в отношении старших, особенно если кто-то руководствовал мною со стороны, не из круга домочадцев. Взирая на этих подростков в мокрых (после купания)
чёрных трусах, как на полубогов, я покорно следовал за ними, семеня своими короткими ножками. Позади остался пляж с дачниками и сонной бабушкой. Мы пересекли дорогу и осторожно ступили на колхозное морковное поле, сплошь покрытое зелёной ботвой, ровные стёжки которой уходили куда-то вдаль.
До сих пор я так и не разгадал замыслы моих деревенских покровителей, решивших, прежде чем взяться за выдёргивание из гряд уже изрядно спелой моркови, подробно меня проинструктировать: «Слушай, парень! Будешь дёргать морковку, выбирай маленькие и тонкие кустики – они самые вкусные и ценные… Понял? Ну, валяй!».
Сказано – сделано. Не отступая ни на йоту от преподанных наставлений, я прилежно хватался за чахлую поросль, вытаскивая из земли нитевидные морковинки, более походившие на сорняки или луковые пёрышки, чем на привычные для нас сочные мясистые корнеплоды. Время от времени я посматривал в сторону наставников, которые, к моему удивлению, вытаскивали только толстые клубни моркови, весело друг другу улыбаясь и о чём-то беседуя на своём сельском диалекте.
Увлекшись самим процессом, я и не заметил, как мальчишки исчезли. Помню, что мною руководила лишь одна мысль: как бы порадовать бабушку столь великим уловом! Мне и в голову тогда не приходило, что колхозное поле совершенно не было предназначено для подобных вылазок. Когда я уже не мог удерживать в руках огромную охапку ботвы с печально смотрящими вниз усиками невызревшей моркови, стало ясно, что пора возвращаться на пляж.
Сколько прошло времени, сказать трудно: вероятно, не меньше часа.
Как чувствует себя труженик, который, не разгибая спины под палящим солнцем, честно выработал свою норму? Не с пустыми руками я возвращался к дорогой Буле, распираемый чувством самоудовлетворения! Я старался издалека разглядеть её тент сквозь заросли ботвы, застившей мне очи. Помню, как гордо я, «передовик сельского хозяйства», вышагивал между телами загоревших дачников, которые приподымались от удивления и пристально смотрели мне вослед… А вот и бабушка!
Растревоженная не на шутку, уже накинув ситцевый халатик, она с недоумённым взором встречала своего милого внучка. «Буля, Буля, посмотри, что' я принёс тебе в подарок!» – голосом, звеневшим от радости, я приветствовал любимую бабушку. Её лицо вытянулось и стало буквально серым, тем паче что вокруг нашего зонта собралось уже немало любопытствующих лиц, прекрасно осведомлённых, откуда Тёмочка принёс всё это богатство.
Дальнейшее расследование «преступления»* тотчас низринуло меня с мысленного пьедестала…
Бедная наша бабушка! Сколько подобных неприятностей мы, глупые внуки, ей доставляли, сами того не желая! Как быстро раскаивались в содеянном и как быстро становились участниками новых, столь же незавидных приключений! Конечно, бабушка делала скидку на неразумие возраста и не наказывала нас строго. До корней волос прогретые её милующей любовью, мы, братья, были вполне дружелюбны, и наши размолвки никогда не доходили до взаимного озлобления.
С детства нас приучили делить всё поровну, особенно съестное… Пытливым оком каждый наблюдал, чтобы справедливость ни в чём, даже
------------
*Сейчас, впрочем, понимаю, что соделанное мной скорее было достойной похвалы прополкой, а не хищением колхозной моркови.
в малом, не была нарушена Выданное на руки сразу съедалось без остатка, чему способствовал всегда хороший аппетит растущих организмов. Самым обидным было для нас уличение в чрезмерной запасливости и бережливости, | которая обыкновенно откладывает «вкусненькое» «на чёрный день». Как-то бабушка распределила между нами свежие яблоки, купленные с рук у приезжего торговца.
Каждый из трёх братьев, получив по три яблока, принялся за дело, аппетитно вгрызаясь молодыми (молочными у нас с Митенькой) зубами в сочную мякоть. Нелёгкая попутала меня спрятать оставшиеся два яблока в свою постель, поближе к стенке, – на грядущий вечерок… Но можно ли сокрыть что-либо от единоутробного? Едва лишь, подобно хомяку, я забрался вечером в свою норку и стал угрызать плоды, как внезапно подкрался Митенька и одним рывком сдёрнул с меня одеяло!
Обнажились мои запасы, безмолвные обличители попранной «корпоративной братской этики»… Уставив на меня указательный палец, Митенька закричал душераздирающим голосом: «Би-ри-гун, би-ри-гун, би-ри-гун!». Это было невыносимо обидно и позорно, потому что подлинное мальчишеское благородство состояло в противоположном: слопать всё и сразу, без остатка, по-евангельски предоставив завтрашнему дню позаботиться о себе самом…
Но вернёмся к наказаниям. Помню очередной наш «подвиг», который вынудил Булю прибегнуть к самым экстренным мерам, и всего лишь один раз за всё наше счастливое детство. Мы с Митенькой в отсутствие бабушки распустили дореволюционную салфетку из бисера, сделанную руками нашей прабабушки Александры Михайловны Глебовой и поэтому представлявшую для бабушки величайшую драгоценность.
Вне себя от негодования она торжественно объявила, что будет нас пороть, и повелела «преступникам» лечь на диван, обнажив самые мягкие места. Мы с Митенькой (окаянные!), заливаясь смехом, сдёрнули штанишки и повалились на кровать, улегшись рядом, как две барабульки. Бабушка, с трудом найдя ремешок в платяном шкафу, неумело взмахивала им, так что орудие наказания более скользило по обнажённым ягодицам, нежели ударяло по ним.
Наш ребячий смех от этого только возрастал. Не умевшая долго гневаться бабушка вскоре опустила ремень, ограничившись словесным выговором несносным проказникам. Разрешите, дорогие друзья, предать письменам тот поэтический опус, который Тёмочка сходу сочинил и тут же выдал его изумлённой бабушке: Митенькина попочка подушечки мягчей, Тёмочкина попочка твёрже кирпичей!
Выслушав «стихотворный памятник» нашему озорству, Буля не смогла не рассмеяться от души, для которой гораздо приятнее было прощать, нежели карать…
Первый класс
Во многих домах хранятся фотоальбомы, являющиеся своеобразной семейной хроникой, современной «сагой о Форсайтах», писанной не словом, но представленной в фотографиях. Большие и малые, цветные и чёрно-белые, выцветшие от времени и только что напечатанные... Милые, бесконечно родные лики домочадцев, родственников, взрослых и детей.
Как правило, при неспешном просмотре домашнего архива мы находим снимки, сделанные родителями при поступлении в школу их «зайчиков» первого сентября. Первый раз в первый класс!
Читатель, потрудись, вспомни: как и что' ты чувствовал в этот незабываемый день? Со страниц фотоальбома на тебя глядит собственное отражение, семи лет отроду. Глаза!
Точно, они суть зеркало души, чистой, кроткой, радостной, распахнувшей себя (подобно осенним роскошным соцветиям астр и гладиолусов) навстречу неведомой школьной жизни. Белая рубашка, новая форма с иголочки, блестящие туфли – подлинное торжество!
Мама до сих пор убеждена, что , мы с братцем каким-то чудом попали в знаменитую 45-ю английскую школу на улице Гарибальди. I Конечно, не обошлось дело без предварительного собеседования. Два курносых близнеца не растерялись и отвечали на вопросы комиссии бойко, хотя иногда и невпопад. Особенно блистал энергией ума и чувства Митенька, натура творческая, наделённая выдающимся музыкальным талантом.
Нам предложили прочитать наизусть какое-нибудь стихотворение. Митя тотчас начал декламировать: «Травка зеленеет, солнышко блестит...». Не успела ласточка залететь в сени, как последовал вопрос об авторе этого шедевра русской поэзии. Стремительный ответ брата определил нашу судьбу – детей приняли под заливистый смех дам, нас экзаменовавших! «Майкин!».
Вот имя поэта, которого я до сих пор чту как нашего «покровителя», отворившего близнецам дверь в страну знаний.
Но «какая радость на земле бывает печали непричастна»*? Уже второго сентября я потерпел страшное фиаско, срам, который не изжит мною до сих пор…