Страница 12 из 23
Однажды мы отправились вдвоём с дядей Лёней в гости, к московским родственникам мамы. Думаю, мне было тогда лет семь-во-семь. Молча, как это бывает в обществе понимающих друг друга без лишних слов мужчин (большого и маленького), мы шли от метро по улице и, наконец, завернули во двор, где земля оказалась сплошь перекопана по причине строительных работ.
Решившись сократить путь к подъезду, отчим повёл меня напрямик, к разрытой рабочими траншее. У подъезда нужно было перепрыгнуть ров и приземлиться на пологий цинковый скат, примыкавший к ступеням крыльца. Я сделал это первым. Дядя Лёня перешагнул траншею и, ступив на наклонённую плоскость, потерял на секунду равновесие. Я успел протянуть ручонку и вовремя поддержал его, после чего он тотчас выпрямился, мягко мне улыбнувшись. Более, кажется, ничего…
Однако в тот самый момент, когда отчим опёрся на мою руку, неловко присев после прыжка, я почувствовал, что в моё сердце мгновенно вошла жалость, смешанная с удивлением. Как это так?! Дядя Лёнечка, такой сильный и ловкий, служивший для нас олицетворением красоты, порядка и порядочности, вдруг оказался почти что на земле?!. И он нуждался в моей помощи?!. И я ему помог?!.
Оказывается, в этом моё предназначение!
Милые родители и на самом деле зависят от своих детей, полагая в них свою опору и утверждение… Нам должно их беречь, поддерживать и защищать от всех опасностей, которыми изобилует этот жестокий мир! Неведомое дотоле, такое взрослое чувство сочувствия и любви к отчиму и матери, ответственность за их здоровье вошло в мою душу, в мою жизнь совершенно внезапно и… поселилось в сердце.
Признаюсь, впрочем, что вовсе не всегда и совсем не так остро оно свидетельствовало о себе в различные годы жизни, но теперь… теперь, когда родители стали очень немощными, я часто мыслью возвращаюсь в прошлое… Старенький дядя Лёня ныне едва ходит, большей частью лежит. Он лишь молча улыбается в ответ на вопрос о здоровье и оптимистически-благодушно разводит руками: мол, никуда не денешься, годы берут своё*…
А я запомнил его совсем молодым, гибким, подтянутым, с доверием опершимся на мою простёртую вовремя руку и с благодарной секундной улыбкой принявшим помощь – взрослый отец от маленького сына – как аванс той огромной долговой суммы, которую мы, дети, никогда не сможем сполна выплатить своим родителям…
------------------
*Едва эта книга была закончена, как дядя Лёня мирно скончался, исповедавшись и приобщившись Святых Христовых Таин.
Братство
Главная беда нашего народа – в его разобщённости. Удивительно! Крещёные люди должны бы из своего духовного опыта черпать мысли и силы к единению; ведь мы, по Евангелию, единое тело, оживляемое нетленной Главою – Господом нашим Иисусом Христом. Но на практике, на трагических примерах Отечественной истории XX века, убеждаемся, что вся наша жизнь – вереница сплошных поражений и нескончаемых бедствий. Почему?
Да потому, что мы позволяем расчленять свою страну, свои семьи и самих себя, день ото дня умножая самый страшный грех – грех убиения утробных младенцев… «Когда мы едины, тогда непобедимы», – навеки изрёк святой Иоанн Златоуст, Патриарх Константинопольский. И закладывается это единство в семье, во взаимоотношениях сродников, домочадцев, а особенно братьев…
Наша бабушка никогда не отпускала своих внуков ни в какие пионерские лагеря. Читатели уже знают, что долгие летние каникулы мы проводили на съёмных дачах в сельской местности. Исключение из правила было единожды сделано родителями в зимнее время, на каникулах, когда предоставилась возможность от маминой работы (она всю жизнь преподавала физику в Московском энергетическом институте)
получить для нас две путёвки в спортивный лагерь неподалёку от Москвы, в Фирсановке.
Помню, как с рюкзачками за спиной мы с Митей (а нам было лет по десять-одиннадцать) в сопровождении мамы прибыли рано утром на место сбора. В большом вестибюле института всем «лагерникам» выдавали маленькие бумажки, которые почему-то назывались «памятками», с информацией о начале и окончании смены. Бумажки, действительно, весьма скоро помялись у нас в карманах и пропали, неким образом оправдав своё диковинное название.
К сожалению, у меня не хватит ни времени, ни бумаги, чтобы описать всё, что сохранила в своих кладовых память. Вспоминается наш тесных кубрик, где разместилось человек семь или восемь. Неубранные кровати, которые нужно было заправлять к приходу вожатого… Удушливый запах прелых шерстяных носков, разложенных на батарее для просушки после спортивных состязаний.
И весьма тесное двадцатичетырёхчасовое общение между собой случайно собранных сверстников, съехавшихся в лагерь на зимние каникулы.
Мы с Митей очень любили играть и в футбол, и в хоккей, всегда выступая в одной команде. Будучи хорошо сыгранными, без слов понимая друг друга, мы привыкли одерживать победы, невзирая на лица противников. Между тем, честолюбие юнцов не каждый раз могло снести поражение от каких-то «салаг» – так именовали младших по возрасту соперников. Взять не мастерством, так плутовством, не жульничаньем, так силой – наши оппоненты не останавливались ни перед чем, только бы не допустить своего фиаско!
Вы уже знаете, каким борцом за справедливость и подлинным правдолюбцем был мой близнец Митя. В таких случаях он закрывал глаза на опасность и шёл напролом, вовсе не принимая в расчёт превосходящие силы соперника. Как бы то ни было, мы весьма скоро впали в немилость у авторитетного в лагере парня по прозвищу Агафон. Этот Агафон вовсе не соответствовал прекрасному значению этого имени*.
Будучи тонким и лукавым дипломатом, не имея возможности лично отомстить нам за поражение в честном спортивном поединке, он пошёл на сговор с деревенскими ребятами, или, в просторечии, «шпаной». Пока мы с Митькой грелись в лучах неожиданно пришедшей славы, паутина заговора искусно плелась вокруг нас. К сожалению, мы дознались до всего слишком поздно.
Однажды мы с братцем отправились на лыжную прогулку неподалёку от лагеря. Была замечательная погода: «мороз и солнце – день чудесный!». Увлёкшись крутым спуском с при-
------------
*Агафон (греч.) – благой, добрый.
брежного холма в заснеженную пойму реки, мы не заметили, как оказались в окружении деревенских парней. В толстых душегрейках, опоясанные солдатскими ремнями, они медленно приблизились к нам, остановившись на расстоянии нескольких метров. Интуитивно всё поняв и имея за плечами печальный детский опыт, я даже не успел испугаться. Бежать было некуда и незачем.
Мы оставались с братцем в этой снежной ловушке совершенно одни, беспомощные, обречённые на поражение…
– Эй, чтой-то вы вчера моего другана обидели, отобрали у него клюшку, а? – завёл свою песню один из «аборигенов».
– Какую клюшку? Да зачем нам чужие, у нас свои клюшки есть, – залепетал я в ответ на бессовестную клевету.
– Ах, у вас свои есть! – торжествующе завопил предводитель. – Вот мы сейчас вас бить будем!
С этими словами он поднял валявшуюся рядом небольшую ель, видимо, выброшенную за ненадобностью после новогоднего праздника. На ней ещё виднелись остатки серпантина и серебристого дождя. Схватив ствол за маковку, он стал со свистом вращать его над своей головой, подходя к неподвижно стоявшему Мите. Почему к нему, а не ко мне? Кажется, что братец, разобравшись в чём дело, прошипел сквозь зубы какое-то нелицеприятное словечко. Оно («сволочи»)
ещё в XIX веке было литературным и относилось к случайно собравшемуся сброду, люду с праздными или неопределёнными намерениями. У меня защемило сердце.
– Слушай, уж лучше меня бей, – запричитал я, а потом почему-то добавил:
– А клюшки мы вам и так дадим, если надо.
О человеческое сердце! Насколько мы недооцениваем силу сочувствия и сопереживания! Ещё не зная ни одной молитвы и не ведая, что это такое, не умея взирать с мольбой на Небо, я простёрся душой к братцу Митеньке, оказавшемуся в опасности, и проявил лишь малый намёк на жертвенность, которая является первым плодом сердечной любви… И что же? Мои уста тотчас изрекли то, что мгновенно развернуло угрожающую ситуацию на 180 градусов.
Слух у агрессора оказался удивительно тонким
– Вот это дело!
Опустив ель, он обратился ко мне с явно заинтересованным и потому уже человеческим выражением лица:
– Так что, пойдём за клюшками?
– Конечно, пойдём, они там, в лагере.
С душевным облегчением в проходной лагеря я вручил этим «милым созданиям» обе наши клюшки, которые они тотчас ощупали и обнюхали, признав таким образом их добротность и соответствие стандартам. При расставании деревенский вожак, снисходительно-покровительственно похлопав меня по плечу, сказал:
– Если кто вас в лагере тронет, только шепни: будут иметь дело со мной, ясно?..