Страница 62 из 100
Все это обнаруживает манера речи и, прежде всего, артикуляция. ЛЕКЦИЯ 11.
ОБ ОШИБКАХ РЕЧИ И О ЧИСТОТЕ, ВЫСОТЕ И ПРОСТОТЕ СЛОВА Нынешнюю лекцию мы посвятим чистоте, высоте и простоте слова. Если бы нужно было придумать эмблему, создать зрительный образ нашего сегодняшнего размышления, то я бы вспомнил слова А. С. Пушкина: «А орешки не простые, все скорлупки золотые, ядра – чистый изумруд...».
Слово – это «чистый изумруд», но его нужно еще извлечь из скорлупы. У русского поэта и скорлупа была золотая, а наше слово очень часто закрыто некоей темной скорлупой, шелухой, которая препятствует слушателю слово и принять, и оценить, и усвоить. Вот об этой шелухе-скорлупе мы сегодня будем говорить, дабы слово предстало перед нами ярким и простым, высоким и чистым.
Нас интересует именно устное слово, потому что к письменному слову предъявляются иные требования. Итак, что же препятствует восприятию нашего слова аудиторией? Что мешает понять и, соответственно, принять его? Пунктом первым я бы назвал общую свойственную нам и особенно молодому поколению немощь, которая именуется расслабленностью. Расслабленность души, расслабленность тела, снижение тонуса, недостаток того творческого подъема, без которого сомнительно всякое служение, тем паче служение слову.
Дело в том, что в личном, дружеском общении мы, как правило, бываем расслаблены, раскованы. Говоря друг с другом, мы употребляем минимум усилий и произносим слова небрежно, нечетко, как бы усекаем их. Нашей молодежи свойственно «великий, могучий» русский язык упрощать и свою речь безжалостно комкать, делая ее какой-то сплошной аббревиатурой. Устная речь отличается от письменной тем, что в ней, на первый взгляд, без вреда проглатываются слоги, звуки, да и по законам орфоэпии в конце слова происходит естественное оглушение согласных и редукция, то есть сокращение гласных звуков.
Носители русского языка понимают друг друга, затрачивая на это минимум усилий. Речь запанибратская, небрежная, вольготная, вальяжная совершенно неприемлема для служителя слова. Дело здесь вовсе не в отсутствии микрофона и не в каких-то посторонних шумах. Когда мы говорим о духовном слове – о слове, проникающем, по апостолу Павлу, до разделения души и духа, составов и мозгов (Евр., 4, 12)
, о слове, которое, как семя, призвано лечь на свежевспаханную почву нашего сердца, – то должны помнить, что к нему предъявляются совершенно особенные требования. Это слово, в сравнении с дружеским общением t ê te -à- t ê te , требует дополнительных усилий. Хорошо об этом знать, чтобы с первых опытов публичных выступлений в аудитории, хотя бы она состояла из десятка человек, готовиться к произнесению слова.
Я веду сейчас речь не о теоретической подготовке, а о некоторой волевой собранности. Недавно мне пришлось поделиться с молодыми педагогами такой мыслью: провести занятие у современных школьников – это большой труд, и к нему нельзя подходить спустя рукава. Нынешняя молодежь, даже православные пяти- или шестиклассники, уже далеко не так боязливы, но гораздо в большей степени расслаблены по сравнению с нами, когда мы находились в том же возрасте.
Тут как-то ко мне подошла воспитательница 7 класса нашей православной гимназии, где учатся симпатичные детки-подростки: «Батюшка, что нам делать? У нас присутствуют в классе воспитатель, учитель, еще один воспитатель – и мы не можем добиться от детей тишины, той атмосферы собранности и покоя, без которых проводить урок нельзя». Это наставники, которые, как правило, окончили богословский университет!
Молодое поколение педагогов-богословов отличается известной скромностью, робостью (преимущественно речь идет о девушках) и излишним упованием на детскую сознательность. Им, конечно, не хватает способности показать если не педагогический гнев, то, по крайней мере, решимость навести дисциплину «железной рукой». И вот я, беседуя с педагогами, вспоминал, как, будучи молодым преподавателем, готовясь идти в класс, сам себе напоминал боксера, сидящего в углу ринга, напряженного и натянутого как струна, готового ринуться в бой.
В педагоге непременно должен чувствоваться этот тонус, бодрость и собранность. Речь идет, конечно же, не об агрессии. Дети – это цветы нашей жизни, и мы не должны бестрепетно обрывать их, оставляя лишь голые стебли. Но мы говорим о творческой энергии, о педагогической целеустремленности, способности в течение сорока пяти минут стоять на передовой и не показывать тыла противнику, о нашей готовности что-то очень важное им преподать, что-то сокровенное вложить в их расслабленные сердца.
Эта благая энергия есть некоторая психологическая установка, которую дети либо чувствуют в вас, либо нет. И если на вашем уроке царит распущенность или аудитория дремлет, когда вы читаете свой высоконаучный доклад, то это вовсе не значит, что вам должно отказаться, зачеркнуть в себе душевную мягкость и стать жестким. Это значит, что вы внутренне не собраны, в вас нет той струны, которая связует сердце и ум с Самим Господом (речь идет о педагоге-христианине).
Об этом нужно думать, к этому нужно готовиться, чтобы не пожимать плечами и не разводить руками: «Почему я не справляюсь, почему у меня ничего не получается, почему меня не слушают? Такой интересный материал, а дети, как муравьишки, расползаются у меня под руками». Кто-нибудь скажет, что школа – это специфическая аудитория, и не всякий катехизатор, миссионер и культуролог призван к общению с подростками.
Однако любая аудитория заслуживает, чтобы перед нею стоял лектор-проповедник собранный, сосредоточенный, знающий, что он хочет сказать, и бережно относящийся к своему и чужому времени, ценящий своих слушателей и таким образом проявляющий любовь к ним. При наличии благого напряжения, в которое входит и подготовка к вашему слову, и стремление донести его, и понимание препятствий, стоящих на пути слова к сердцу слушателя, вы непременно ощутите Божие содействие в вашем делании.
Я знаю многих опытных проповедников, которые умеют беседовать с аудиторией на потребу их души и которые не любят перед людьми сидеть. Действительно, когда ты встал, тогда тебе легче сражаться, ты ощущаешь себя воином на поле сражения, ты сосредоточен, ты всем и отовсюду виден и сам можешь уловить выражение глаз, смотрящих на тебя. Если за чашкой чая мы совершенно раскрепощены, то здесь, напротив, прилагаем усилия, образуя, формируя и отчеканивая каждое наше слово.
Ты стараешься быть услышанным и, как в начале речи, так и в конце ее, не расслабляешься, не желая, чтобы звуковые препятствия и помехи смазали, украли что-либо из того, о чем говоришь. Некоторые считают, что дыхание нужно поставить так, чтобы ты собою напоминал трубу органа в зале консерватории. Особое внимание мы должны уделять артикуляции, то есть произнесению звуков.
К сожалению, по большей части мы совершенно не осведомлены в этой области. Между тем у каждого из нас есть артикуляционные погрешности в произнесении отдельных звуков. Специалисты, которые прислушиваются к речи проповедника, сразу отмечают любые ошибки. Мы с вами воспитывались в такое время, когда логопеды индивидуальным образом в школе или в детском саду работали с детьми.
Редко бывает, чтобы ребенок все буквы произносит правильно, но если в частной жизни дефект речи не играет особой роли, то для оратора, диктора, проповедника это имеет весьма большое значение. Дело в том, что, когда мы говорим, будучи отделены расстоянием от аудитории, то любая неточность в произнесении шипящих, свистящих, взрывных звуков, накладываясь на это самое расстояние, глушит звучание слов.
Согласитесь, неприятно слушать ту речь, которая требует дополнительного усилия для понимания отдельно взятого слова. Само это затруднение, когда мы напрягаем слух и пытаемся уловить смысл небрежно произнесенной лексемы, является раздражающим фактором, который, как ложка дегтя в бочке меда, окрасит в бурые тона самое светлое слово. Сейчас мы не говорим о вдохновенных проповедниках, лицах, славных на всю Россию своим благочестием.
Мы им все простим за их нравственную непорочную жизнь; в конце концов, «лучше дела без слов, чем слова без дел», – по замечательному выражению древних отцов. Но в порядке обучения, отбрасывая фактор нравственного авторитета проповедующего лица, конечно, можно и должно говорить о необходимости устранения означенных дефектов. И каждому из нас неплохо в этом отношении слушать критические замечания, которые тотчас посыплются как горох, едва лишь вы приступите к речевой практике.
Священнику в этом отношении непросто, потому что он вчера, может быть, сидел за комбайном или за компьютером, а сегодня должен и петь, и читать, и восклицать, и проповедовать – на все руки дока. Батюшки призваны быть и философами, и рассказчиками, и няньками. И каждый оценивает их по-своему. Как говорит грузинский патриарх Илия II : «Священник – это лицо, постоянно просвечиваемое рентгеном тысячи глаз».