Страница 63 из 100
Поэтому иереям трудно впасть в головокружение от успехов благодаря множественным замечаниям, справедливой и несправедливой критике, исходящей от многочисленных прихожан. Итак, мы говорим об особенно тщательно проговариваемом слове. И у каждого из нас наверняка есть свои сложности в этом деле. Общая рекомендация – больше обращать внимания на согласные звуки.
Согласные звуки – это опора, скелет, на котором держатся плоть и кровь гласных звуков. И если вы произносите слово смазано, не уделяя должного внимания согласным звукам, то у вас речь превращается в кишмиш, салат оливье, где всякой звуковой твари присутствует по паре. К сожалению, будущие пастыри в семинариях не изучают этот предмет и только методом проб и ошибок мало-помалу приходят к тому, что является достоянием опыта педагогов.
Мы, учителя, без большого труда вычисляем, имеет человек отношение к педагогической деятельности или нет, ибо по тому, как педагог с вами говорит, сразу можно определить степень его профессионализма. Далее. Одним из главных факторов устной речи, ее достоинства или недостатков, служит интонация, то есть интонационная окраска, красочность или монотоннность вашего слова.
Интонация, на наш взгляд, вещь таинственная, потому что она, как и самое слово, выдает устроение вашей души. По интонации можно определить, что вы за человек, каковы основополагающие свойства вашей личности. И речь идет даже не о психологическом типе (кто вы – сангвиник, холерик, меланхолик), но о вашей духовной жизни. По интонации, по вашему слову можно догадываться о том, что происходит в сокрытом от человеческих очей храме вашей души.
Например, вы слушаете проповедника, который, едва начав говорить, обнаруживает неестественное воодушевление, прибегает к искусственному расцвечиванию слова, к патетическим завывающим интонациям, восполняя недостаток подлинной духовности. Если он заменяет духовную силу слова, как мы шутливо говорим, первомайскими призывами, если он хочет впечатлить аудиторию и привести ее в благоговение перед святыней лишь за счет интонации, без опоры на внутреннюю жизнь, то, конечно, вы не сможете отделаться от впечатления деланности, мертворожденности подобного слова, даже при самом блестящем подборе святоотеческих цитат.
Такое слово, даже произнесенное технически безупречно, все равно выдаст в говорящем внутреннюю непричастность к предмету речи. А так обыкновенно и бывает, когда актеры с их поставленной речью, приятным, звучным, хорошо поставленным голосом, с их акцентуацией (то есть умением выделить главную мысль) пытаются в православном фильме произносить за автора монологи, а вы, уже хорошо зная, что по чем, миритесь с этой искусственной постановкой дела. Аналогичный пример – клирос.
Сегодня почему-то некоторые считают, что если они восходят на правый клирос, то тотчас должны что-то из себя выдавить, притом совершенно неестественное и несообразное с обиходом, с подлинно церковным пением. И действительно, очень часто бедный клирос, из кожи вон вылезающий, является инородным телом по отношению к богослужению именно потому, что певчими усвоена манера оперного вокала, совершенно не подходящего для пения стихир и кондаков.
Печально, когда замутняется духовный смысл богослужебных текстов из-за экстатической, основанной на внешнем эффекте манере пения. Так бывает и у тех, кто работает с устным словом. Мне не хочется широко приводить примеры ложного риторического пафоса. Ведь даже само словосочетание «братья и сестры» может быть произнесено совершенно по-разному.
Если ты чувствуешь духовное родство с теми, кто тебя слушает, если действительно предстоишь Отцу Небесному, по отношению к Которому мы все – дети, тогда твое «братья и сестры» будет одушевлено, произнесено сердечно и коснется души слушателей. Но когда это только клишированная фраза, оторванная от проповедника так же, как он оторван от прихода (
говорю о священнике, не живущем единым духом со своей паствой), в этом случае и прекрасное начало, произнесенное деланно, нараспев: «Возлюбленные братья и сестры, нынешний праздник навевает благочестивые размышления...», – будет иметь печальный конец, ибо никто не захочет внимать тому, что удалено от сокровенной жизни сердца. Но скажем и нечто положительное.
Тот, кто действительно старается жить с Господом, по Его заповедям, тот, кто привык к сердечному, а не политесному общению с людьми, тот, сам не замечая как, бывает чрезвычайно разнообразен, глубок в интонационной окраске своей речи. Попробуйте убедить в чем-то нашкодившего мальчика, но при этом не подавить, морально не уничтожить. Ты все-таки воспитатель, а не следователь, чья главная задача определить «состав преступления». Вот к вам подводят паренька (
подлинная история из сегодняшнего школьного дня). – Батюшка! Коля опять отличился! Вы только на прошлой неделе с ним беседовали о том, как плохо шарить по карманам в раздевалке... А он нашел мобильный телефон и никому об этом не сказал. И не показал никому свою находку. Не показал Коля и мне этого телефона; видимо, решил его присвоить.
– Так я же потерял на прошлой неделе мобильный телефон! Может быть, это мой? – спрашиваю я. – Нет, батюшка, – отвечает он, – не ваш. Нам сказали, что вы потеряли, но это не ваш. – Хорошо, предположим, это не мой мобильный телефон – дорогой, из титана. А вдруг это собственность другого батюшки? Представь себе, ему сейчас звонят по телефону: нужно причастить умирающего.
И батюшка из-за тебя, из-за того, что ты найденный телефон вовремя не сдал куда следует, не поспеет к одру умирающего... Ты понимаешь, что это такое?! Итак, когда вы обращаетесь к живой душе, не желая ее ни подавить, ни смять, но каким-то образом усовестить милого отрока, вызвать в нем те чувства, которые вам нужны (мальчик-то не бесстыжий, он уже сам себе не рад)
, вы как воспитатель, как священник будете из глубины сердечной выдыхать каждое свое слово, то понижая, то повышая интонацию, и это будет носить печать подлинности, простоты, искренности. Такое слово всегда дойдет до цели, попадет в десятку. Конечно, этим искусством лучше всего владеют педагоги, но суть здесь не в знании формальных правил. Важно, чтобы каждое ваше обращение к ребенку, каждый ваш вопрос был одушевлен искренним чувством заботы, тревоги и любви.
Если, например, что-то взято без спроса, а вы лично живете по правилу «чужого не трогать» и сами с отвращением относитесь к этому греху, то, общаясь с мальчиком, повязанным этим грехом, вдохните в него ваше собственное недоумение, изумление: «Как можно брать чужое? Да никогда!» Интонация сама родится и изобразится эдакой осциллограммой именно потому, что душа ваша не мертвая, не инертная, не индифферентная, а живая, подвижная, динамичная!
Отождествите себя с ребенком, вместе с ним и раскаиваясь, и переосмысляя содеянное: «А как, милый мальчик, ты поступишь завтра – опять так же? Не телефон уже, а что-нибудь посущественнее попадется. И ты сможешь снова это сделать?». Неравнодушие к человеку, всецелая заинтересованность в нем дает вам возможность «радоваться с радующимися и плакать с плачущими», и тогда вы облекаете ваше слово той интонацией, которая свидетельствует о жизни духа и о чистоте вашей собственной совести.
Помимо интонации , дорогие друзья, внутренняя сила слова зависит от экспрессии, то есть выразительной звучности речи. Вы знаете, что грех, войдя в человека, делает душу как бы мертвой. Например, если переешь, то преступишь, нарушишь свою меру. Человек объевшийся отваливается от стола, как клещ, напитавшийся кровью пуделя. Он уже не способен ни к молитве, ни к размышлению, у него соловеют очи, и по закону естества он уже готов упасть в объятия Морфея.
Любой грех, завладевший человеком, делает его внутренне инертным, что непременно отражается, в том числе, и на нашей речи. Речь вялая, безвольная, безжизненная выдает соответственное устроение души. Таковы подростки, которые далеки еще от обретения смысла жизни, целеустремленности, они очень легко идут на поводу у греха, им еще неведома серьезная борьба с собственными страстями.
Педагог, оратор, трибун, проповедник в этом отношении должен быть личностью уже сформировавшейся. Он должен, конечно же, жить под знаком победы добра над злом. Если удельный вес зла и страстей еще слишком велик, то ничего, кроме растерянности и смущения, в тот час, когда нужно говорить о Боге, о совести, о добре, он почувствовать не может. Убежден, что бодрость, динамика, живость души, а значит, и сила подачи слова являются плодом нашего маленького подвижничества, нашей личной борьбы со страстями, наших молитвенных усилий и личного предстояния Живому Богу.
Без духовного тыла, покаянного трудничества, ограничиваясь лишь чтением риторических учебников, вряд ли можно обрести указанную нами энергию слова. Изучая жизнь праведного отца Иоанна Кронштадского и его дневники, мы можем почувствовать, что каждое его слово подобно солнечному лучу, молнии. Какой-то студент, запоздавший в храм, увидел, как при чтении отцом Иоанном часослова у него из уст исходили молнии, светлые лучи.