Страница 76 из 120
На этот праздник и Дросилла юная
С ровесницами — девами, невестами, —
Немедля стены городка оставивши,
Пошла наладить пляску хороводную.
Была подобна дева небу звездному
В плаще, сиявшем золотом и пурпуром,
Накинутом на плечи ради праздника;
Статна, изящна и с руками белыми;
Румяна, словно роза, губы алые;
Глаз очертанье черных совершенное;
Пылают щеки, нос с горбинкой, волосы
Блестят роскошно, тщательно уложены;
С бутона губ, как будто бы из улья, с них
Медвяные сочатся речи милые;
Земли светило, неба роза яркая.
Пряма и соразмерна шея стройная;
Все восхищает: и дуга бровей ее,
И свет румянца, щеки озаряющий
Огнем, переходящим в отблеск бледности,
На лике белоснежном этой девушки;
А локоны прекрасных золотых волос,
В прическу ею скромно заплетенные,
Благоухают, словно золотистый мед;
И выя и ланиты блещут прелестью,
Уста же нектар источают сладостный;
Росы на персях девы капли утренней;
Подобен кипарису молодому стан;
Нос выточен изящно; ровный ряд зубов
Сверкает белоснежной нитью жемчуга;
Бровей изгибы, словно лук натянутый,
Грозят стрелой Эрота, полной радости;
И молоком, как будто в смеси с розою,
Подобно живописцу, все раскрасила
Природа это тело совершенное.
На удивленье хора соучастницам
Была она у храма Дионисова.
На пальцах и на кончиках ушей ее
Горели, словно пламенем, карбункулы,
Кругом оправленные чистым золотом;
И золотом сверкали руки белые,
И серебром сияли ноги стройные.
Такой была Дросилла, дева юная,
Во всей красе природной свежей прелести.
ПЕСНЯ КЛЕАНДРА КАЛЛИГОНЕ (IΙ, 326–386 )
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Ниоба в камень превратилась горькая,
Снести не в силах всех детей погибели,
Убийца сына, дочка Пандионова,
Моля о крыльях, обернулась птицею.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
О Зевс, коль я бы оказался зеркалом,
Ты, Каллигона, все в меня смотрелась бы!
А если б золотистым я хитоном стал,
Я облекал твое бы тело нежное.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
О, быть бы мне водою: ведь лицо твое
Любовно умывал бы ежедневно я.
А став душистым мирром, умащал тебе
Ланиты, руки, губы и глаза твои.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Но это все — блаженство недоступное.
Довольно стать мне золотой сандалией,
И я снесу покорно, что топтать меня
Ступни все время будут белоснежные.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
К огню вдобавок Зевс еще оставил нам
Огонь гораздо пострашнее — женщину.
О, если б ни огня, ни рода женского
На землю не сходило, не вторгалось в жизнь!
Луны сиянье, озари дорогу мне!
С простым огнем–то, если он и вспыхнет вдруг
И разгорится, всякий может справиться,
Но не потушишь ты огня от женщины
Красивой, стройной, юной, обаятельной.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Бывает часто, что кого в сражениях
Спасала храбрость и мечи не ранили,
Кого была не в силах одолеть болезнь,
Кого в беде спасали руки твердые, —
Луны сиянье, озари дорогу мне! —
Кого заботы не добили тяжкие,
Не задушили узы, цепи страшные,
Кто тихо, скромно, безо всяких горестей
Проводит по старинке жизнь счастливую, —
Луны сиянье, озари дорогу мне! —
Всех без разбора болтовнею сладкою
В неотразимом блеске красоты своей
Уничтожая молодого тела цвет,
Воспламеняют жены, словно молния.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Уста твои подобны печи огненной,
О Каллигона, всем на удивление,
И пламя выдыхая и росой дыша:
К росе тянусь я, от огня я в ужасе.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Роса, коль смотришь издали, сжигает нас,
Но, коль вплотную припадешь к устам твоим
И поцелуй удастся получить из них,
То оживит роса прохладной каплею.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
Огонь росистый! О роса палящая!
А я, спаленный и испепеленный, жду,
Что не отвергнешь ты меня и губ своих
Росистою прохладой оживишь меня.
Луны сиянье, озари дорогу мне!
ПЛАЧ ДРОСИЛЛЫ И ВСТРЕЧА ЕЕ С МАРИЛЛИДОЙ (VI, 204–300)
Вот я, несчастная трижды от самого дня зарожденья,
Вот я в мученьях несчетных страдаю и плачу всечасно,
Здесь, изнывая, лежу я и чахну от тяжкого горя:
Парка меня роковая опутала черною сетью
И передышки ни ночью, ни днем не дает она гневу.
Тот, на кого я недавно взирала, несчастная, кто мне
Был постоянной утехой при муках от страсти любовной,
Тот, кого я беззаветно любила, Харикл, роковою
Мрачною тенью окутан, лежит ниспроверженный смертью.
Мертвый лежит он, и взор мой уж больше его не увидит:
Света дневного лишила его непреклонная, злая,
Черная Мойра, стрелою жестоко пронзив аравийской.
Губы, что я целовала, которых я жаждала страстно,
Испепелило навеки всесильное жгучее пламя,
Очи, блиставшие ярко, угасли и тьмою покрыты,
Кудри, что пышно вилися, кровавая грязь осквернила.
О я злосчастная! горем я лютым терзаюсь, Дросилла.
Я от родителей втайне решилась на дерзкое бегство,
Я поплыла по пучине валов многошумного моря,
Я, от пиратов скрываясь, блуждала по горным высотам,
Ради Харикла, о горе, лила непрестанные слезы,
В рабстве я жизнь проводила и мучилась я непрерывно
В ковы тяжелые шею мою кузнецы заковали,
И, наконец, я с повозки упала стремглав по обрыву,
Волны меня подхватили и били о скалы морские,
Мучая сильным прибоем, по брегу бесплодного моря.
Лишь на коре уплыла я, случайно свалившейся с дуба.
О, как я горько рыдаю, Харикл мой, тебя вспоминая,
О, как отрадно мне было с тобою, о мой ненаглядный!
Ну а теперь одиноко я мучаюсь денно и нощно
И светоносного солнца я видеть уж больше не в силах.
Вот так она рыдала, и услышала
Ее одна старушка добросердная,
Нашла, взглянула на нее и ахнула.
Любезно, подойдя к ней, поздоровалась,
К себе сейчас же повела ее домой
И пообедать пригласила ласково.
Поев немного, задремала девушка
(Уже темнело и спускался мрак ночной),
И, легши со старушкой на подстилочку,
Она заснула сладко, сном целительным
И безмятежным, наконец, насытившись.
Настало утро, мрак ночной рассеялся,
Она проснулась и сказала: «Бабушка,
Как благодарна я тебе за твой приют
И за твою постельку эту скромную!
На ней такой мне сладкий сон привиделся,
И так утешил он меня, страдалицу!
Но не живет ли здесь, скажи, пожалуйста,
Трактирщик добрый, Ксенократ по имени?»
— Да! — молвила старушка. — Он тебе зачем?
— К нему, прошу тебя я, проводи меня, —
Ответила Дросилла. — Я хочу узнать,
Мое правдиво ль было сновидение.
Старушка согласилась, и отправились
Вдвоем они к жилищу Ксенократову
И там остановились перед входом в дом,
Взойти в который не решалась девушка.
Старушка тут же Каллидема стала звать
К себе, родного сына Ксенократова,
И подойти к ним поманила юношу.
А тот сейчас же обратился к девушке:
— Ты кто такая? Из каких ты стран пришла?
При первом взгляде сразу же он был сражен
Ее красой, по правде, поразительной.
Дросилла ж в нетерпенье так ответила:
— Не в том тут дело, Каллидем, ты мне скажи,
Пришельца молодого нет ли здесь у вас,
По имени Харикла, благородного?
Но тот, влюбившись в девущку прелестную,
Ее красой увлекшись несравненною,
Во гневе на Харикла и вопрос о нем
Привел Дросиллу в мрачное отчаянье,
Сказав, что о таком он и не слыхивал,
Да и не знает, существует ли Харикл.
— Зачем же не пронзишь ты, Каллидем, меня
Кинжалом на смерть? Что не бросишь в море ты?
Зачем боишься стать моим убийцею? —
Она со стоном и в слезах воскликнула.
— О, как мне горьки эти все слова твои,
Какой тоскою ты наполнил сердце мне!
— Коль потеряла ты Харикла, девушка,
Не огорчайся, не тоскуй, приди в себя, —
Дросилле так на это Каллидем сказал, —
И, право, лучше жить, чем умирать тебе.
Красивей, чем Харикл, здесь много юношей,
Которых беззаветно любят девушки.
Вот так он и сказал ей, ну а девушка
Дросилла, усмехнувшись, так ответила
(Ведь часто даже горем удрученные,
Бывает, усмехнутся неожиданно,
Своим слезам, как будто, в утешение):
— Как можешь, Каллидем ты, Ксенократа сын,
Подумать, что в деревне вашей юноши
Красивее рожденных в нашем городе?
Но у меня сегодня голова болит,
И я не в силах, Каллидем, болтать с тобой.
УГОЩЕНЬЕ И ПЛЯСКА МАРИЛЛИДЫ (VII, 248–278; 311–329)
И тут с улыбкой ласковой Мариллида
Сказала: «Право, чудеса, друзья мои!
Ведь я — старуха, и уже на склоне лет,
И радостью и горем умудренная,
Такой любви, как ваша, знать не знала я
И не встречала столь прекрасной я четы,
Которая от самой ранней юности
Претерпевала непрерывно бедствия.
И эта дева, Зевс, досель невинная
И непрестанно в рабство попадавшая,
Насилья все же избежала дикого.