Страница 31 из 170
Но Государь рассказывал, что приехавший генерал Гурко
под разными предлогами отклонил приказание Государя.
Боялись ли, что Государь догадается о серьезном положении, не знаю, но стали торопить его уехать на фронт, чтобы потом совершить величайшее злодеяние. 19-го или
20-го февраля к Государю приехал Великий Князь Михаил
Александрович и стал доказывать ему, что в армии растет
большое неудовольствие по поводу того, что Государь живет в Царском и так долго отсутствует из Ставки. После
этого разговора Государь решил уехать. Недовольство армии
казалось Государю серьезным поводом спешить в Ставку, но одновременно он и Государыня узнали о других фактах, глубоко возмутивших их и которые их сильно обеспокоили.
Государь заявил мне, что он знает из верного источника, что английский посол, сэр Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств и что у него
П4 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
в посольстве чуть ли не заседания с Великими Князьями
по этому случаю. Государь добавил, что он намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику
России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас
революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров. Просить же об отозвании Бьюкенена Государь
находил неудобным: «Это слишком резко», — так выразился
Его Величество.
16-го февраля, накануне отъезда Государя, у меня обедали 2 или 3 офицера гвардейского экипажа, приехавшие
с фронта, и моя подруга г-жа Дэн. Во время обеда я получила записку от Императрицы, которая приглашала нас всех
провести вечер у Их Величеств. Государь пришел очень расстроенный. Может быть, другие и не заметили, но я хорошо знала его. Пили чай в новой комнате за круглым столом. На другой день утром, придя к Государыне, я застала
ее в слезах. Она сообщила мне, что Государь уезжает.
Простилась с ним по обыкновению в зеленой гостиной Государыни. Императрица была страшно расстроена. На мои
замечания о тяжелом положении и готовившихся беспорядках Государь мне ответил, что прощается ненадолго, что
через десять дней вернется. Я вышла потом на четвертый
подъезд, чтобы увидеть проезжавший мотор Их Величеств.
Он промчался на станцию при обычном трезвоне Феодоровского собора.
Мне в этот день очень нездоровилось. Утром я с трудом занималась в моем лазарете, во время операции еле
держалась на ногах, но тяжелобольной не хотел без меня
подвергаться операции, и пока я держала руку солдата, сама
чуть не свалилась. Проводив Государя, я легла, написав
Государыне, что не могу придти к чаю. Вечером пришла
Татьяна Николаевна с известием, что у Алексея Николаевича и Ольги Николаевны корь. Заразились они от маленького
кадета, который приезжал играть с Наследником десять дней
тому назад. Мы с Императрицей долго сидели в этот день
у детей, так как у Великой Княжны Ольги Николаевны
Отъезд Государя в Ставку \ 35
было воспаление уха. Кадет подозрительно кашлял и на другой день заболел корью. Для себя я не верила в возможность заразы. Несмотря на сильный жар, на другой день, 22-го февраля, я превозмогла себя и встала к обеду, когда
приехала моя подруга Лили Дэн. Вечером Императрица
с девочками пришла к нам, но у меня сильно кружилась
голова, и я еле могла разговаривать. На следующий день
Императрица нашла, что у меня появились подозрительные пятна на лице, привела докторов Боткина и Полякова, которые определили корь в очень сильной форме; заболела
и Великая Княжна Татьяна Николаевна. Дорогая Императрица, забыв все свои недуги, надев белый халат, разрывалась между детьми и мною.
Вспоминаю, что в полусне я видела Государыню постоянно возле моей постели: то она приготовляла питье, то
поправляла подушки, то говорила с доктором. Подозрительно стали кашлять Мария и Анастасия Николаевны.
В полузабытьи я видела родителей и сестру и помню, как
долетали до меня их разговоры с Государыней о каких-то
беспорядках и бунтах в Петрограде, но о первых днях революции и восстании резервных полков я вначале ничего
не знала. Знаю одно, что несмотря на все происходившее, Государыня была вполне спокойна и мужественно выслушивала все доходившие до нее известия. Когда моя сестра пришла и рассказывала Государыне происходившее
в Петрограде, говоря, что пришел всему конец, Императрица только улыбнулась и старалась успокоить мою сестру.
Ее Величество рассказывала мне после, что преданный
им Великий Князь Павел Александрович первый привез ей
официальное известие о революции... Революция в стране
во время мировой войны!.. И тут Ее Величество не потеряла
присутствие духа. Сознавая, что ничего спасти нельзя, она
никого из министров не вызывала и к посольствам с просьбой о защите ее и детей не обращалась, а со спокойствием
и достоинством прощалась с приближенными, которые
понемногу все нас покидали. Одни из боязни за себя, других
же арестовывали. Уехал граф Апраксин, генерал Ресин, А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
ушли флигель-адъютанты, слуги, офицеры и, наконец, полки. После каждого прощания Государыня возвращалась, обливаясь слезами. Ушли от меня сестра милосердия, санитар Жук и доктора лазарета; спасались все кто мог. Императрица не теряла голову, всех успокаивала, за всеми
ходила, всех ободряла, будучи уверена, что Господь все делает к лучшему. Этому она учила не словами, а примером
глубочайшего смирения и покорности воле Божией во всех
грядущих событиях. Никто не слышал от нее слова ропота.
Никогда не забуду ночи, когда немногие верные полки (Сводный, Конвой Его Величества, Гвардейский Экипаж и Артиллерия) окружили Дворец, так как бунтующие
солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли
по улицам к Дворцу. Императрица вечером сидела у моей
постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она
вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть Дворец. И, может быть, и они ушли
бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочка, которые со спокойствием до 12 часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную
опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как
простая сестра милосердия моих детей». Выйдя на подъезд, Императрица вспомнила, что я могу услышать, как полки
отвечают на ее приветствие (от меня еще Государыня скрывала происшедшее) и приказала камердинеру сказать мне, что полки ожидают прибытия Государя... Даже в такую
минуту она меня не забыла.
На следующий день полки с музыкой и знаменами
ушли в Думу — гвардейский экипаж под командою Великого
Князя Кирилла Владимировича. Те же полки, те же люди, которые накануне приветствовали Государыню: «Здравия
желаем, Ваше Императорское Величество!». Караулы ушли;
по Дворцу бродили кучки революционных солдат, которые
с интересом все рассматривали, спрашивая у оставшихся
слуг объяснения. Особенно их интересовал Алексей Николаевич. Они ворвались к нему в игральную, прося, чтобы
Отречение Государя 1 37
им его показали. Императрица продолжала оставаться
спокойной и говорила, что опасается только одного: чтобы
не произошло кровопролития из-за Их Величеств.
Дня два-три мы не знали, где Государь. Наконец пришла телеграмма, в которой он просил, чтобы Ее Величество
и дети выехали к нему. В то же время пришло от Родзянки
по телефону «приказание» Ее Величеству с детьми выехать
из Дворца. Императрица ответила, что никуда ехать не может, так как это для детей грозит гибелью; на что Родзянко
ответил: «Когда дом горит — все выносят!». О предполагаемом отъезде Императрица пришла сказать мне вечером, она советовалась с доктором Боткиным, как перевезти меня
в поезд; врачи были против поездки. Мы все-таки приготовились ехать, но ехать не пришлось.
Во время всех этих тяжких переживаний пришло известие об отречении Государя. Я не могла быть с Государыней в эту ужасную минуту и увидела ее только на следующее утро. Мои родители сообщили мне об отречении. Я
была слишком тяжело больна и слаба, так что в первую
минуту почти не соображала, что случилось. Лили Дэн
рассказывала мне, как Великий Князь Павел Александрович приехал с этим страшным известием и как после разговора с ним Императрица, убитая горем, вернулась к себе, и г-жа Дэн кинулась ее поддержать, так как она чуть не
упала. Опираясь на письменный стол, Государыня повторяла: «Abdique»* (Лили не говорила тогда по-английски).
«Мой бедный, дорогой страдает совсем один... Боже, как
он должен страдать!». Все сердце и душа Государыни были
с ее супругом; она опасалась за его жизнь и боялась, что