По благословению

Внутренний мир великой княжны Марии Николаевны был окрашен ярким религиозным чувством. Это одно из свойств женщин «из терема» — религиозность у них основательная, глубоко и искренне переживаемая, носимая в душе и почти не выставляемая напоказ. С матерью-другом, правда, можно поделиться. Переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви.

Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди... такое приятное, небесное ощущение».

«Моя дорогая Мама! Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь 14-го. Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

«Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Беби».

Наиболее полный портрет великой княжны Марии Николаевны составил Дитерихс

«Великая княжна Мария Николаевна была самая красивая, типично русская, добродушная, веселая, с ровным характером, приветливая девушка. Она любила и умела поговорить с каждым, в особенности с простым человеком. Во время прогулок в парке вечно она, бывало, заводила разговор с солдатами охраны, расспрашивала их и прекрасно помнила, у кого как звать жену, сколько детишек, сколько земли и т.п. У нее находилось всегда много общих тем для бесед с ними.

За свою простоту она получила в семье кличку “Машка” — так звали ее сестры и Алексей Николаевич. Говорили, что наружностью и силой она уродилась в императора Александра III.

И действительно, она была очень сильна: когда больному Алексею Николаевичу нужно было куда-нибудь передвинуться, он зовет: “Машка, неси меня”. Она легко его поднимала и несла.

Заболела она корью последней из семьи; вследствие простуды в исторический вечер 27 февраля болезнь ее приняла особую тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только сильный организм великой княжны помог в конце концов побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение принимало критическое состояние.

Во время ареста она сумела расположить к себе всех окружающих, не исключая и комиссаров Панкратова и Яковлева, а в Екатеринбурге охранники-рабочие обучали ее готовить лепешки из муки без дрожжей».

Н. А. Соколов подчеркивает, что «по натуре это была типичнейшая мать. Ее сферой были маленькие дети. Больше всего она любила возиться и нянчиться с ними».

Сидней Гиббс рассказывал, что великая княжна Мария Николаевна в восемнадцать лет (в 1917 г.) «была плотной и очень сильной, легко могла меня поднять. Приятной внешности. После болезни (корь) очень сильно похудела. Она рисовала карандашом и красками и неплохо играла на пианино, но хуже, чем Ольга или Татьяна. Мария была простая, любила детей, немножко склонна быть в лени; возможно, из нее бы получилась прекрасная жена и мать».

Таким образом, из нескольких фрагментов мы можем сложить портрет простой и скромной молодой девушки с художественными наклонностями, безусловно с твердыми убеждениями и развитым материнским чувством. Интересно отметить, что в последнюю ужасную поездку в Екатеринбург, когда детей временно оставили в Тобольске, потому что Алексей Николаевич был слишком болен, чтобы ехать, Николай Александрович и Александра Феодоровна взяли с собой именно Марию Николаевну, с тем чтобы она помогала матери.

Великая княжна Анастасия Николаевна — «сорванец» и утешительница

Самая младшая из великих княжон, Анастасия Николаевна, казалось, была из ртути, а не из плоти и крови. Она была очень, чрезвычайно остроумна и обладала несомненным даром мима. Во всем умела находить забавную сторону... Думаю, из нее вышла бы превосходная комедийная актриса. Она то и дело проказничала, это был настоящий сорванец, но я бы не посмела сказать, что она отставала в своем развитии, как однажды заявил месье Жильяр, наставник цесаревича.

Во время революции Анастасии исполнилось всего шестнадцать — в конце концов не ахти какой преклонный возраст! Она была хорошенькой, но лицо у нее было смышленое, и в глазах светился недюжинный ум» (Юлия Ден).

Кто сказал, что юная девушка должна ходить всегда, опустив очи в землю, поступью плавной и неспешной? А что, если Господь даровал совершенно другую натуру?

Девочка-«сорванец», «Швибз», как называли ее родные, может быть, и хотела бы соответствовать домостроевскому идеалу девушки, да не могла. Но, скорее всего, она об этом просто не задумывалась, потому что основной чертой ее не до конца раскрывшегося характера была веселая ребячливость.

А. А. Танеева: «Все эти три великие княжны (кроме Татьяны. — М. К.) шалили и резвились, как мальчики, и манерами напоминали Романовых. Анастасия Николаевна всегда шалила, лазила, пряталась, смешила всех своими выходками, и усмотреть за ней было нелегко».

Т. Е. Мельник-Боткина: «Больше всего мы видели Анастасию Николаевну. Она приходила и садилась в ногах дивана, на котором лежал отец, а вечером, когда при закате солнца должна была стрелять пушка, она всегда делала вид, что страшно боится, и забивалась в самый дальний уголок, затыкая уши и смотря большими деланно-испуганными глазками. Иногда, чинно разговаривая, она, если мы вставали за чем-либо, незаметно подставляла нам ножку».

М. К. Дитерихс: «Великая княжна Анастасия Николаевна, несмотря на свои семнадцать лет, была еще совершенным ребенком. Такое впечатление она производила главным образом своей внешностью и своим веселым характером. Она была низенькая, очень плотная, — “кубышка”, как дразнили ее сестры. Ее отличительной чертой было подмечать слабые стороны людей и талантливо имитировать их. Это был природный, даровитый комик. Вечно, бывало, она всех смешила, сохраняя деланно-серьезный вид».

Что же, родители потворствовали шалостям дочери? Отнюдь. Государыня-мать прекрасно понимала, что ради пользы ребенка время от времени нужно сдерживать ее неуемную энергию. Но еще раз повторим: в отличие от многих и многих современных нам матерей мудрая государыня Александра Феодоровна вовсе не желала переделывать натуру ребенка на собственный вкус, ломать ее.

Она позволяла дочерям, опираясь на привитые правила христианского благочестия, развиваться в зависимости от богоданных качеств. В результате шаловливость — качество, которое могло бы переродиться в нечто малопривлекательное, у великой княжны Анастасии превратилось в достоинство: веселость юной девушки не только радовала, но и утешала окружающих.

«Все любили Анастасию, так как своим очарованием каждое серое мгновение она умела претворить в радость и рассеять всякую заботу своей девичьей веселостью. Мать Анастасии, человек суровый, не раз пробовала выговаривать дочери, но эти выговоры обыкновенно кончались смехом и поцелуями. Отец, брат, старшие сестры, учительница, француз и домашний врач, преподаватель музыки, горничная, лакей — все домашние обожали Анастасию.

В России гремит революция... Семья Анастасии занимает отдельный дом, окруженный стражей. Разрешается выходить в сад, но не разрешается выходить в город. Перевозят всех в Тобольск. Там тоже запрещено выходить из дому.

Анастасия остается веселой.

Однажды устроили любительский спектакль. Сама играла главную роль и в самых чувствительных сценах выказала столько комизма, что даже суровая мать Анастасии “умирала со смеху”, как записал в своем дневнике домашний врач доктор Боткин» (В. Грубинский. «Анастасия»).

«Анастасия Николаевна была... большая шалунья, и не без лукавства. Она во всем быстро схватывала смешные стороны; против ее выпадов трудно было бороться. Она была баловница — недостаток, от которого она исправилась с годами. Очень ленивая, как это бывает иногда с очень способными детьми, она обладала прекрасным произношением французского языка и разыгрывала маленькие театральные сцены с настоящим талантом. Она была так весела и так умела разогнать морщины у всякого, кто был не в духе, что некоторые из окружающих стали, вспоминая прозвище, данное ее матери при английском дворе, звать ее “Солнечный луч”» (П. Жильяр).