Страница 214 из 241
215
«Какой пример небывалого мужества видели мы в простом народе! со я замечал среди них одну только заботу — о погребении». — Опыты (III).
216
Погрузитесь в себя со как умирают величайшие философы». — Там же.
217
«К чему вооружаемся мы усилиями тщетного знания? со в постель они ложатся для того, чтобы умереть». — Там же.
218
«Мы покинули природу со в воспитании детей и в правосудии?» — Там же.
219
«Самое мудрое со незнание и простота сердца!» — Опыты (III, XII).
220
Далее в первой публикации: «подобно глисту в желудке».
221
«Гениальность — страшная болезнь, со должен неминуемо остаться либо без сердца, либо без таланта». — Цитируется роман «Утраченные иллюзии» (1843) (ч. 2. «Провинциальная знаменитость в Париже»; см.: Бальзак О. Собр. соч.: В 24 т. М., 1960. Т. 9. С. 60—61).
222
Далее в первой публикации: «в высшей степени интересное, хотя несколько загадочное».
223
Далее в первой публикации: «негодные к реальной жизни, что на них нельзя положиться ни в каком серьезном деле».
224
Далее в первой публикации: «что они постоянно ищут чего‑то, мечутся, тоскуют, так что вся их жизнь и деятельность похожи на непрерывную, страшную болезнь».
225
Далее в первой публикации: «вопрос этот послужит темою предлагаемого очерка».
226
…сцену гибели Лаокоона, описанную в Энеиде. — Речь идет о поэме Вергилия «Энеида» (см.: кн. II, ст. 200—231).
227
Далее в первой публикации: «хотя бы на одно мгновение».
228
Далее в первой публикации: «непонятную для честных троянских буржуа».
229
Далее в первой публикации: «и тогда он может плакать от жалости, как самая нежная из троянских женщин, может броситься на помощь Лаокоону, как самый мужественный из героев».
230
Далее в первой публикации: «известную психологическую складку».
231
Далее в первой публикации: «милосердия, сострадания».
232
Далее в первой публикации: «В этой роковой противоположности отвлеченно–эстетического взгляда на жизнь и нравственно–деятельного отношения к ней коренится одна из самых главных причин той страшной „болезни гениальности”, внутренней розни, непримиримой борьбы, в которой художественная личность рано или поздно убивает нравственную, если только гений не обладает громадной, титанической силой, необходимой для примирения. Мало того, что художник одарен…».
233
Далее в первой публикации: «Художник, может быть, иногда и сам хотел бы забыться, жить, как все, верить, как обыкновенные люди верят, всецело отдаться порыву чувства, но никакими усилиями, никакой страстью он не может уничтожить темного, холодного, бесстрастного уголка души, в котором сознание заглядывает в область чувства и разлагает все мечты, все верования, как бы они ни были дороги, наблюдает за ними с таким же равнодушным любопытством, как иногда путник в горах, с ясным, голубым небом над головой, спокойно смотрит на грозу, которая проносится у ног его в долине».
234
Далее в первой публикации: «Возрастание аналитической способности, чрезвычайно выгодное для художественного творчества, приводит писателя в жизни к мрачному скептицизму, к полному разочарованию в человечестве и в себе, если только опять‑таки поэт не обладает огромной силой любви, прощения, необходимой для того, чтобы победить страшную, разлагающую силу анализа.
В превосходной статье П. Бурже о Флобере есть намеки на третью существенную причину „болезни гениальности”. Дело в том, что поэт переживает жизнь со всеми ее радостями и страстями в воображении гораздо раньше, чем в действительности: мечта рисует ему счастье в таких обаятельных образах, что, когда он встречается с ним в реальной жизни, оно ему кажется и тусклым, и ничтожным. У восточных поэтов есть прелестное сравнение: люди гонятся за своими грезами, как дети за бабочками, но только что удается схватить их руками, как золотая пыль, которая подымала мотылька на воздух, — слетает, бабочка бессильно трепещет ранеными крыльями и уже не может подняться к небу. Поэт любит мечту, пока она далека и невозможна, но только что греза воплотится в жизнь, она в их глазах теряет почти всю свою прелесть: они тратят слишком много души, страсти, силы на ожидание наслаждения, на мечты о нем, так что, когда оно приходит, они оказываются утомленными, холодными, неспособными взять его, и в уме их при сравнении того, что есть, с тем, чего они ожидали, возникает даже в минуты полного удовлетворения страсти вечный, скептический вопрос: „Только‑то?”.
В этой злополучной для большинства мечтателей способности предупреждать действительность воображением кроется третья причина того, что „гений пожирает все чувства”, самое сердце поэта, если только он не обладает огромной силой ума, необходимой для того, чтобы трезвым реалистическим отношением к жизни победить в себе зародыши романтического пессимизма.
Итак, эти три причины — во–первых, противоположность эстетического созерцания и волевой нравственной деятельности; во–вторых, чрезмерное развитие и напряженность аналитической способности в писателе; в–третьих, преобладание воображения над впечатлениями, происходящими от внешнего мира, — эти три причины производят тоску, разочарование, глубокую, болезненную раздвоенность, на которую жалуется большинство людей, одаренных резко обозначенным художественным темпераментом. В самом деле, поэт носит в себе два совершенно самостоятельных, иногда враждебных друг другу существа — художника и человека; они постоянно борются, и ареной для их ожесточенного поединка служит внутренний мир, душа поэта. Редко оказывается она достаточно могущественной, чтобы до конца выдержать на себе всю борьбу чрезмерных стихийных сил — искусства и жизни, не дать победить ни тому, ни другой, достигнуть окончательного идеального примирения эстетического и нравственного миросозерцания. К несчастью, этот величайший синтез выпадает на долю лишь очень немногих избранников (Гомер, Шекспир, Гёте) — большинство же делается рано или поздно жертвой страшной внутренней борьбы, остается, — по выражению Бальзака, — „либо без сердца, либо без таланта”».
Речь шла о статье П. Бурже «Гюстав Флобер», вошедшей в состав его книги «Очерки современной психологии: Этюды о выдающихся писателях нашего времени» (СПб., 1888. С. 78—110).
235
Письма Флобера, — изданные в двух книгах… — Имеются в виду парижские издания 1884 и 1887 гг., названные в подзаголовке первой публикации настоящей статьи.
236
Далее в первой публикации: «Внутренняя трагическая их коллизия принимает поистине грандиозные размеры благодаря тому, что имеем здесь дело не только с великим талантом, но и с великим характером. С первых же страниц вы предчувствуете неизбежность роковой развязки, и перед вашими глазами развертывается вся эта внутренняя драма так же стройно и величественно, как гениальное художественное произведение.
Мы привыкли смотреть на Флобера как на убежденного последователя теории объективного творчества: он всегда сознательно стремился — насколько успешно — это другой вопрос — к тому, чтобы субъективные мнения писателя как можно меньше отражались на его созданиях: впрочем, этим требованием он вовсе не предполагал в них, как некоторые думают, безличности, отсутствия объединяющей идеи и определенного философского направления: ему только казалось желательным, чтобы художник, по мере сил, старался жертвовать всем, что есть мелкого, случайного, произвольного в его маленьком авторском „я”, в пользу широкого, беспристрастного эпического миросозерцания, и в самом деле, произведения Флобера отмечены печатью объективного спокойствия и высшей гармонии, которые свойственны очень немногим великим писателям. Поэт скрывал свои личные страдания, всю субъективную сторону жизни, нарочно сдерживал, подавлял ее, не давая ей простора в эпических произведениях, как будто стыдился „торговать то гневом, то тоской послушной и гной душевных ран немедля выставлять на диво черни простодушной”; он прятал от людей „болезнь гениальности” со всеми ее муками, подобно тому как спартанский юноша скрывал под одеждой на своей груди зверя, пожравшего ему внутренности.
Зато в те минуты, когда поэт не боится быть кем‑нибудь подслушанным, в письме к другу детства, к любимой женщине, к товарищу–писателю помимо воли автора лиризм его внутренней жизни вырывается неудержимой, горячей волной, как слезы, слишком долго сдержанные.
Лучшие страницы его переписки можно смело сопоставить с самыми вдохновенными лирическими произведениями Мюссе, Шиллера, Гейне». Здесь цитируется стихотворение М. Ю. Лермонтова «Не верь себе» (1839).
237
Далее в первой публикации: «Нет такого высокого, самоотверженного порыва, в котором нельзя было открыть при внимательном исследовании хотя несколько атомов фальши, эгоизма, тщеславия, пошлости. Обыкновенные люди не замечают этой примеси, вполне довольствуются внешним впечатлением и ищут только на каждом поступке, на чувстве знакомую этикетку: „героизм”, „любовь к женщине”, „самоотверженность”, подобно тому как люди не очень прихотливые ищут на бутылках только названия знакомых вин, нисколько не опасаясь возможной фальсификации. Но большинство поэтов, на свое несчастье, обладает слишком сильным, точным аппаратом внутреннего химического анализа: только это чувство попадает в него, оно тотчас же теряет весь свой блеск, свежесть и благоухание, разлагается, как самые прочные, яркие ткани линяют и разрушаются под действием серной кислоты. Здесь мы наталкиваемся на вторую причину „болезни гениальности”, о которой говорит Бальзак».