Страница 122 из 125
— определил свое впечатление Среднев. А с ним ничего особенного не произошло: "только на душе было как-то необычайно легко, уютно". Он предложил старцу поужинать с ними, напиться чаю, но старец "как-то особенно тонко уклонился, не приняв и не отказав": — Завтра день недельный, повечеру не вкушают. Среднев тогда не понял, что значит — "день недельный". Оля после ему сказала, что это значит — "день воскресный". По его объяснениям, Оля тогда "была где-то, не сознавала себя". Она не шевельнулась, когда Среднев сказал ей поставить в комнату гостя стакан воды и свечу: ему хотелось, "чтобы гостю было удобно и уютно". Приглашая старца движением руки перейти в комнату, где приготовлена постель, Среднев ….. ничего не сказал….. а лишь почтительно поклонился. Старец — видела Оля через слезы — остановился в дверях, и она услышала "слово благословения": — Завтра отыду рано. Пребудьте с Господом. И благословил пространно, "будто благословлял все". И затворился. Оля неслышно плакала. Среднев недоумевал, что с нею. Она прильнула к нему и в слезах шептала: "Ах, папа... мне так хорошо, тепло...." И ответил он ей шепотом, чтобы не нарушить эту "приятную тишину": "И мне хорошо". — Было такое чувство... безмятежного покоя,— подтвердил Среднев,— что жалко было его утратить, и я говорил шепотом. Стараясь не зашуметь, Оля на цыпочках подошла к столу, перекрестилась на светлый крест и приложилась.
Ей казалось, что крест сияет. Среднев не спал в ту ночь: всякие думы думались, "о жизни". Чувствовал, что не спит и Оля. Она лежала и плакала неслышно. Эти слезы были для нее "радостными и светлыми". Ей "все вдруг осветилось, как в откровении"… что все — живое, все — есть: "будто пропало время, не стало прошлого, а все — есть". Для нее стало явным, что покойная мама — с нею, и Шура, мичман, утопленный в море, в Гельсингфорсе [7], единственный брат у ней,— жив и с нею; а все, что было в ее жизни, и все, что она помнила из книг, из прошлого, далекого — "все родное, наше",— есть, и — с нею; и Куликово поле, откуда явился крест,— здесь, и — в ней! Не отсвет его в истории, а самая его живая сущность, живая явь. Она страшилась, что сейчас забудет это чудесное чувство, что это "дано на миг"... боялась шевельнуться, испугать мыслями...— но "все становилось ярче, светилось, жило...." Ночи она не видела. В ставнях рассвет... Она хотела мне объяснить, как она чувствовала тогда, но не могла объяснить словами. И прочла на память из апостола Павла к Римлянам: и потому, живем ли, или умираем, всегда Господни [8].— "Понимаете, все живет! У Господа ничего не умирает: а всё — есть! нет утрат, а… всегда все живет". Я не понимал. И вот утро. Заскрежетал будильник — шесть. Среднев вспомнил — "завтра отыду рано", и осторожно постучал в кабинет профессора... Молчание.
Оля сказала громко: "Войди — увидишь: он ушел". Но он не мог уйти! Оля сказала уверенно: "Как ты не понимаешь, папа... это же было явление Святого!"... Среднев не понимал. Он вошел в комнату — постель не тронута, лампадка догорала под нагаром. Оля взяла отца за руку и показала на образ Преподобного: "Ты видишь?! И — не веришь?!". Среднев... не видел, не мог поверить... Только один был выход из кабинета профессора — через их комнату. Они не спал и и — не видели ухода… Парадная дверь была на щеколде... ушел, а дверь оказалась на щеколде! Оля упорно повторяла: "Это было явление! Он ушел, для него нет преград". Для Среднева — чудо было гораздо невозможней. Среднев открыл парадное. В ночь навалило снегу, но никаких следов не было. Оля смотрела на отца с грустной, жалеющей улыбкой... — Эта находка Васи! Только вообразите: крест с Куликова поля!.. какой же символ!.. Этим крестом можно укрепить падающих духом, влить надежду… Заметьте торжественность его слов Васе и нам: "Господь посылает Благовестие!". Пять веков назад, с благословения преподобного Сергия, русский Великий князь разгромил Мамая, потряс татарщину, тьму... и вот голос с Куликова поля: уповайте! — чудо повторится, падет иго наистрашнейшее, Крест победит его! И он принимает на себя миссию, идет к нам, в вотчину Преподобного, откуда вторично и воссияет свет! Нет, чуда Среднев принять не мог. Я... почти верил.
…Никогда за всю мою службу следователем я не испытывал такого явного участия в жизни "благой силы", что все слова и действия старца так поражают неземной красотой и... простотой, таким благоговением, что я испытываю чувство священного,— испытываю впервые в моей жизни. Наши обмены мнениями продолжались дня три-четыре. С утра тянуло меня в голубой домик, казавшийся мне теперь таинственным. — Ну, хорошо... допустим: было явление оттуда... Но! я не могу понять, почему — у нас?! Почему я, я! удостоен такого... "высокого внимания"?! — Но почему непременно вы, вы удостоены?! — невольно вырвалось у меня, и я посмотрел на Олю.— Почему не допустить, что вы тут... только посредник?.. для чего-то... более важного? — Вы правы,— сказал [Среднев] упавшим голосом,— я неудачно выразился. Я не обольщаюсь, что я... нет, говорю совершенно откровенно, смиренно: я недостоин, я...— он не мог найти слова и развел руками. — Па-па, не укрывайся же за слова! — болью и нежностью вырвалось у Оли.—Ищет твоя душа, Бо-гаищет! но ты боишься, что вдруг все твое и рухнет, чем ты жил! Ну, а все, чем ты жил… разве уже не рухнуло?!. Что у тебя осталось?! все твои "идеалы" рухнули!.. Не может рушиться только вечное!.. ". [Сопоставив детали и убедившись, что явление Васе Сухову и Средневу было в тот же вечер, Шмелёв продолжает.] "Я тогда испытал впервые, что такое, когда ликует сердце.
Несказанное чувство переполнения, небывалой и вдохновенной радостности, до сладостной боли в сердце, почти физической. Знаю определенно одно только: чувство освобождения. Все томившее вдруг пропало, во мне засияла радостность, я чувствовал радостную силу и светлую-светлую свободу — именно ликованье, упованье: ну ничего не страшно, все ясно, все чудесно, все предусмотрено, все — ведется... и все —так надо. И со всем этим — страстная, радостная воля к жизни — полное обновление. …Из Сергиева Посада я уехал совсем другим, с возникшей во мне основой, на которой я должен строить "самое важное". Я знал, что… Бог помог мне в моей победе: я одержал ее над собой, над пустотой в себе. Мое предварительное заявление о дне и часе явления на Куликовом поле и почти одночасно здесь, в Посаде, было подтверждено документально: записями в дневнике Оли и в грязной тетрадке Среднева — о… подсолнечном масле и пшене ! Сколько же мне открылось в этом! Господи, красота какая во всем Твоем!.. И стало так понятно, почему в темную годину, когда разверзлась бездна, пытливые, испуганные души притекали в эту тихую вотчину, под эти розовые стены Лавры, чего искали. В светлой грезе я покидал Посад. Лавра светила мне тихим светом, звала вернуться. И я вернулся. И до зимы приезжал не раз. Январь-февраль 1939 г. — февраль-март 1947г. Париж". Шмелев И. С. Куликово поле (Рассказ следователя) // Шмелев И. С.
Куликово поле; Ильин И. А. Творческая идея нашего будущего. [М.], 1999. С. 3–52. ^ "Благодатного ли чину?" — то есть: имеет ли священный сан? ^ Розанов Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист, философ, критик. Был близок к кругам символистов. Скончался в Сергиевом Посаде от голода, похоронен в Гефсиманском скиту рядом с могилой К. Леонтьева. ^ Александров Александр Васильевич (1883–1946), российский композитор и хоровой дирижер, народный артист СССР (1937). Организатор (1928) и художественный руководитель Ансамбля песни и пляски Советской Армии. Автор песни "Священная война" (1941), музыки к государственному гимну СССР. До революции Александров регентовал в храме Христа Спасителя. ^ Тихомиров Лев Александрович (1852–1923), российский деятель революционного движения, народник, публицист. Член кружка "чайковцев", "Земли и воли", исполкома "Народной воли", редактор народовольческих изданий, с 1882 представитель исполкома за границей. Позднее отошел от революционной деятельности. По возвращении в Россию (1889) монархист. Автор книги "Монархическая государственность" (1905; репр. воспр.: СПб., 1992). 680 с. ^ Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942), русский живописец. Выдающийся представитель русского символизма и модерна, ведущий мастер религиозной живописи "серебряного века", сумевший органически продолжить характерные линии своего стиля и в советский период.