Страница 121 из 125
…В Сергиевом Посаде, в августовский вечер, в той самой комнате, где произошло явление, вдруг озарило мою душу впервые испытанное чувство священного, и я принял знамение с благоговением". [Шмелёв из Тулы уехал в Москву, где "устроился нейтрально — по архивам: разыскивал и приводил в порядок судебно-исторические дела в уездной секции".] " …Работавшие по архивам часто говорили о "Троице": там ютилось много известных "бывших" людей — В. Розанов [3], А. Александров [4], Л. Тихомиров [5], работали в относительной тиши художники, наведывался Нестеров [6], решал перелом жизненного пути С. Булгаков в беседах с о Павлом Флоренским... Приехал я в Загорск утром. Иду к Посаду. Дорога вдоль овражка... И тут яувидал солнечно-розовую Лавру. Она светилась, веяло от нее покоем. Остановился, присел на столбушке у дороги, смотрел и думал... Сколько она пережила за свои пять веков! Сколько светила русским людям! Она светилась... и, знаете, что почувствовал я тогда, в тихом, что-то мне говорившем, ее сиянии?..— "сколько еще увидит жизни!". Поруганная, плененная, светилась она — нетленная. Было во мне такое... чувство ли, дума ли... "все, что творится,— дурманный сон, призрак, ненастоящее... а вот это — живая сущность, творческая народная идея, завет веков... это — вне времени, нетленное... можно разрушить эти сияющие стены, испепелить, взорвать, и ее это не коснется".
Впервые тогда за все мутные и давящие восемь лет, почувствовал я веру, что — есть защита, необоримая. Инстинктом, что ли, почувствовал, в чем — опора. Помню, подумал тут же: "Вот почему и ютились здесь, искали душе покоя, защиты и опоры". Лавру осматривать не пошел, не мог. В грусти бесцельного блуждания нашел отраду — не поискать ли Среднева. Я его знал, встречались в земстве. Про Сухова расскажу, узнаю — донес ли ему старец крест с Куликова поля. У кого бы спросить? И вижу: сидит у ворот на лавочке почтенный человек в золотых очках...." [От него Шмелёв узнал адрес Среднева и направился к нему.] " На меня повеяло спокойствием уклада исчезнувшего мира, и я сказал со вздохом: "Все в прошлом!". Олечка отозвалась из другой комнаты: "Нет, все с нами, есть". Сказала спокойно-утверждающе. Среднев подмигнул и стал говорить, понизив голос: "Прошлого для нее не существует, а все вечно, и все — живое. Теперь это ее вера…". Осматривая кабинет покойного профессора [в его доме поселился Среднев с дочерью], я заметил медный восьмиконечный крест, старинный, вспомнил Сухова и спросил, не этот ли крест прислал им Вася с Куликова поля. — А вы откуда знаете? — удивился Среднев. Я объяснил. Он позвал Олечку: — Для нее это чрезвычайно важно… Знаете, она верит, что нам явился... Нет, лучше уж пусть сама вам скажет. Нет, это профессорский, а тот она укрыла в надежном месте...
Тот был меньше, и не рельефный, а изображение Распятия вытравлено, довольно тонко, несомненная старина. Возможно, что "боевой", от Куликовской битвы. В лупу видно, как посечено острым чем-то... саблей?.. Где посечено — зелень, а все остальное — ясное. — Ка-ак?!. Ни черноты, ни окиси? — удивился я... — Только где посечено... а то совершенно ясное. Вошла Олечка, взволнованная: видимо, слышала разговор. — Скажите... все, что знаете... Хочу поехать, узнать все, как было. Для папы в этом ничего нет, он только анализирует, старается уйти от очевидности... и не видит, как все его умствования ползут... А сами вы... верующий? Я ответил, что маловер, как все, тронутые "познанием". — Маленьким земным знанием, а не "познанием",— поправила она с жалеющей улыбкой. Я постарался передать рассказ Сухова точно, насколько мог. Заинтересованный происшедшим здесь… я попросил обоих рассказать мне, как они получили крест. Оба помнили, что весь день лил холодный дождь "с крупой",— как и на Куликовом поле! — но к вечеру прояснело и захолодало. Тот день оба хорошо помнили: как раз праздновалась восьмая годовщина "Октября"... Среднев ходил с толпой по Посаду — "часа два грязь месили под ледяным дождем". Уклониться никак нельзя — бухгалтер! — заметили бы: "здесь всех знают". Вернулись домой усталые… Слышали оба, как в Лавре пробило семь…
Вдруг кто-то постучал в ставню, палочкой,— "три раза, раздельно, точно свой". Оля приоткрыла форточку….. и негромко спросила: "Кто там?". На оклик Оли кто-то ответил "приятным голосом": "С Куликова поля". Обоим им показалось странным, что постучавшийся не спросил, здесь ли такие-то...— знает их! Сердце у Олечки захолонуло, "будто от радости". И тут же крикнула в форточку "радостно-радушно": "Пожалуйста... сейчас отворю калитку!"— "И стремительно кинулась к воротам, не накрылась даже",— добавил Среднев. Небо пылало звездами, такой блеск...— "не видала, кажется, никогда такого". Оля отняла кол, открыла, различила высокую фигуру в монашеской наметке поверх скуфьи, и — "очевидно, от блеска звезд",— вносил свои объяснения Среднев,— лик пришельца показался ей "как бы в сиянии". — Войдите, войдите, батюшка...— прошептала она с поклоном, чувствуя, как ликует сердце, и увидала, что отец вышел на крыльцо с лампочкой — посветить. Хрустело под ногами от морозца. Старец одет был бедно, в сермяжной ряске, и на руке лукошко. Помолился на образа — "Рождество Богородицы" и "Спаса Нерукотворного" — по преданию, из опочивальни Ивана Грозного — и, "благословив все", сказал: "Милость Господня вам, чада". Они склонились. То, что и он склонился, Сред-нев объяснял тем, что... "как-то невольно вышло... от торжественных слов, возможно".
Он подвинул кресло, молча, как бы предлагая пришельцу сесть, но старец не садился, а вынул из лукошка небольшой медный крест, "блеснувший", благословил им все и сказал "внятно и наставительно": "Радуйтеся Благовестию. Раб Божий Василий, лесной дозорщик, знакомец и доброхот, обрел сей Крест Господень на Куликовом поле и волею Господа посылает во знамение Спасения". — Он,— рассказывала Олечка,— сказал лучше, но я не могла запомнить. — Проще и… глубже...— поправил Среднев,— и я невольно почувствовал какую-то особенную силу в его словах... затрудняюсь определить... проникновенную, духовную?.. Они стояли "как бы в оцепенении". Старец положил крест на чистом листе бумаги— Среднев накануне собирался писать письмо и так оставил на письменном столе — и, показалось, хотел уйти, но Оля стала его просить, сердце в ней все играло: "Не уходите... побудьте с нами, поужинайте с нами... у нас пшенная похлебка... ночь на дворе... останьтесь, батюшка!". С Олей творилось странное. Она залилась слезами и, простирая руки, умоляла, "настойчиво даже", по замечанию Среднева: — Нет, вы останьтесь! Мы не можем вас отпустить так... у нас чистая комната, покойного профессора... он был очень верующий, писал о нашей Лавре... с вами нам таклегко, светло... сколько скорби... мы так несчастны! — Она была прямо в исступлении,— заметил Среднев. — Не в исступлении... а я была...
так у меня горело сердце, играло в сердце! Я была... вот именно, блаженна! Она даже упала на колени. Старец простер руку над ее склоненной головой, она сразу почувствовала успокоение и встала. Старец сказал, помедля, "как бы вслушиваясь в себя": "Волею Господа, пребуду до утра зде". Дальше... "все было, как в тумане". Среднев ничего не помнил: говорил ли со старцем, сидел ли старец или стоял... "было это как миг... будто пропало время". В этот "миг" Оля стелила постель в кабинете профессора, на клеенчатом диване: взяла все чистое, новое, что нашлось. Лампадок они не теплили, гарного масла не было: но она вспомнила, что получили сегодня подсолнечное масло, и она налила в лампадку. И когда затеплила ее — "вот эту самую, голубенькую, в молочных глазках... теперь негасимая она…",— озарило ее сияние и она увидела — лик. Это был образ преподобного Сергия. Ее потрясло священным ужасом. До сего дня помнила она сладостное горение сердца и трепетное, от слез, сияние. В благоговейном и светлом ужасе тихо вошла она в комнату и, трепетная, склонилась, не смея поднять глаза. — Что было в моем сердце, этого нельзя высказать…— рассказывала в слезах Оля.— Я уже не сознавала себя, какой была... будто я стала другой, вне обычного — земного... будто я — уже не "я", а душа моя... нет, этого нельзя словами... — Она показалась мне радостно-просветленной, будто сияние от нее!