Умные вещи

- А почему у вас теперь мужчины не стоят по правую сторону, а женщины по левую?

- ? ? ?

- А раньше было так: мужчины стояли по правую сторону, а женщины по левую.

Отец достоял до Вся святые помянувше (слава Богу, хор пел хорошо, и даже Херувимская была Бортнянского), перекрестился и пошел. Пошли и мы за ним. Вышли на улицу.

Поехали к тете Ани в гости.

Я пытался понять, какое чувство вынесли мои родители из Храма... Во всяком случае, злобы не заметил.

Отец у себя на заднем сидении ловил по Спидоле что-нибудь веселенькое и, вдруг, говорит:

- Смешно получилось. Иду я Это когда из церкви выходил. Чувствую, что, вроде, из кармана что-то вывалилось... Откуда я знал, что у тебя дырка в кармане. (Он был в моем костюме). А тут как раз с подносами идут - деньги собирают. Я стал деньги доставать, чтобы дать им что-нибудь, гляжу, ключей от машины нет, обернулся, а они на полу лежат. Смешно...

- Хороший символ, батечка, - сказал я, - подумай.

- Ну, ты опять за свое.

- Не буду, не буду. - Успокоил я его, чтобы не спугнуть первую ласточку.

По приемнику поймалась хорошая музыка, кажется, Вивальди.

Вечером дома мать сказала мне:

- Сын! Ты только отцу не говори Он мне говорит: А ты знаешь, мне понравилось в церкви - хорошо! Только пусть Славка меня не дергает, а я еще схожу как-нибудь один, постою. Мне понравилось там.

Освободили.

Если я ломал голову, как привести родителей в Церковь, то они ни то, что переживали за мои успехи в театре, они просто жили моей театральной карьерой. Мать работала лесником Садово-парового хозяйства. Участок ее занимал добрую территорию Зеленогорска. Народ проживавший на ее участке был в курсе моей актерской деятельности, потому что он поднимался матерью на ноги ни только на просмотр залетевшего в деревню кинофильма с моим участием или предстоящей телепередачи, мать несла в народ всякое печатное обо мне слово журнала Театр и прочих о театре изданий

Недавно дети знакомых моей матери передали мне две вырезки из журнала Театр за 1969 год.

Л.Мухина.

Молодые на академической сцене.

Нет ни одного спектакля, где бы не запомнилась игра артиста С. Чуркина. За чрезвычайно смешными, яркохарактерными (хотя и очень разными) фигурами его героев обязательно встает судьба человека: предельно добросовестный милиционер Девушкин (Тяжкое обвинение) и красноносенький, комично и жалко пытающийся соблюсти давно утраченное достоинство, мелкий чиновник из окружения Белогубова (Доходное место), дряхлый, постоянно спотыкающийся на кривых, подагрических ножках Антонио (Много шуму из ничего) с его смешной и трогательной горячностью, и простоватый Муж (Справедливость - мое ремесло), плоские шутки которого скрывают серьезное чувство к жене и беспокойство за ее жизнь. Все эти люди сыграны С. Чуркиным выразительно, емко, с подробным внешним и внутренним рисунком каждой роли. Думается, что актер наследует традицию лучших мастеров характерного портрета

Ю. СмирновНесвицкий.

В Ленинграде появился некто С. Чуркин. Появился при драматических обстоятельствах, потому что его работы значительны пока только в незначительных спектаклях.

Но за то, что он появился, - спасибо ему, спасибо за талант, за обещание будущих откровений.

В 1968 году С. Чуркин сыграл безымянного чиновника в Доходном месте на сцене Театра драмы имени Пушкина. Это только эпизод, но, как только С. Чуркин вышел на сцену в трактире, он сразу же, должен заметить, попал в январскую анкету журнала Театр. Чиновник вышел красноносый, сосредоточенно-будничный, но в тихой обыкновенности его облика таилась взрывчатая, эксцентрическая напряженность. Маленького чиновника обидели, и он поспешно ковыляющей походкой направился (принципиально!) вон. По лестнице вверх из кабака. Демонстративно. И вдруг движения стали замедленными, и вот он застыл. Пафос кончился. Он постоял, прислушался к застольным крикам (как бы спиной прислушался), резко развернулся и с такой же принципиальной деловитостью заковылял обратно, вниз, к столу с закусками.

Я видел, как купался в игровой стихии Чуркин, как было ему интересно поднимать свой крохотный эпизод до обобщения. Все, что делает чиновник дальше, - фантастично и вместе с тем оправдано бытом. Его физиономия, податливая на сверхъестественную мимику, складывается пополам, как у тряпичной куклы, надетой на руку.

Лбом почесывает собственный подбородок. Может быть, так мне показалось, может быть, не буквально, но я смотрел во все глаза на молчаливого, нервно помаргивающего чуркинского чиновника, мне казалось, что именно так - почесывает. Он реагирует в тосты, но внутренне совершенно равнодушен к ним. Чуркин играл в плане вахтанговского реализма.

Все жрут, а чуркинский чиновник играет в элегантность, - мол, я не то, что другие. Пожевывает только слегка. Но когда другие заболтали о чем-то, он цапнул огромную конфету, запихал в пасть мигом сжевал.

Загонят под стол - вынырнет. Выгонят - уйдет с трагикомическим достоинством, а после деловито вернется, как ни в чем не бывало. Скользит по службе и праздникам, гримасничает, тешит начальство, напоенный энергией, живучей силой.

Но он и человек, у него свои драмы и самолюбие, хотя и оно - только орудие утверждения себя в обществе. Этот общественный микротип пришел к нам из прошлого, такие бывали на русской сцене, но Чуркин так органично освоил и сыграл традицию, что получилось здорово. Задето нечто вросшее в человеческий род, схвачено затаенное, коренное.

Работу Чуркина я полемически выдвигаю вперед еще и потому, что мы вновь перестали писать о талантливых исполнителях эпизодов. Прекрасные создания нашей сцены проносятся как скорые поезда мимо журналов и газет только потому, что они или исполнены незнакомыми артистами, или слишком коротки, или просто сыграны в незначительных спектаклях.

Сейчас смотрю в свою трудовую книжку ведь я не дотянул своей трудовой деятельности в Пушкинском театре и семи лет.

Легкое оживление возле доски расписаний спектаклей - вывесили распределение ролей в новых четырех пьесах. Моя фамилия стоит против главных персонажей во всех четырех спектаклях. Подошел Игорь Горбачев, посмотрел на листочки с распределением: Так что же это получается, товарищи? Этот лысый гений уже переплюнул меня, великого и непревзойденного? И уже обратясь ко мне. Слава, а не слишком ли быстро ты хочешь оправдать свое имя?

Я уважаю юмор, но почему-то сегодня он меня не тронул Пошел в репетиционный зал и, как обычно, занял свое укромное местечко, достал святителя Иоанна Златоуста, бумагу и стал работать, конспектировать. Актеры собрались, репетиция началась. Мой выход был не сразу, а где-то ближе к концу. Слегка прислушивался к происходившему. Видимо, слишком слегка. Потому что опомнился когда Ирина Всеволодовна, режиссер, стояла передо мною и не по актерски взволнованно говорила: Мы так с Василь Васильичем хотели сыграть с вами вместе, сообща, а вы нас предали. Станислав, простите, вы свободны!

Я собрал свои пожитки, и нисколько не смутясь, вышел из аудитории. Мне очень не нравилась моя роль в этой пьесе.

Меня заменили другим актером.

А вскоре стали происходить вообще странные вещи. Я у себя в деревне кручусь по хозяйству. Мать зовет к телефону. Подхожу.

- Ты разве дома? Татьяна из актерского отдела.

- А где же мне еще быть?

- А почему не на спектакле?

- На каком?

- Так ты даже не знаешь, что должен быть на выезде в Доме Культуры Ленсовета?

- Я?!?

Татьяна вешает трубку.

Я посмотрел в расписание точно сегодня я должен быть на спектакле. Странно. Такое со мною впервые.

Кошмар, ужас! Хорошо, что они дозвонилась до Клейнера. Но крику было много, ругались страшно. А я и сказать ничего не могу.

Через два дня иду на утренний спектакль, иду нормально, спокойно И уже перед самыми дверями театра, вдруг, догадываюсь, что иду на полчаса позже положенного времени. Почему? Ума не приложу. Пришел, а меня уже ищут, бегают, кричат, возмущаются, что я нарочно себя так веду!

Через день собрался местком, и меня в шею. Уволили по статье за систематическое нарушение трудовой дисциплины. 1971 год. VI месяц. 25 число. Ст. 17 п. 3 основ законодательства Остальное не разобрать.

Когда забирал Трудовую Иван Максимыч был расстроен: Если красиво покаешься, возьмут обратно - уговаривал. Каяться не стал. Не потому, что меня уже брали в другой театр и растаскивали по киностудиям, а потому, что я, как существо земного человеческого театра, уже истлевал. Я еще тянул лямку, не подписывал никаких бумаг с театром Ленсовета, где ждал меня срочный ввод, опять же на не интересную для меня роль. Я летал в Белоруссию к Виктору Турову на съемки фильма про господина Чертопханова. Но все это было время моего цепляния за ту жизнь, ради которой, как совсем недавно мне казалось, я родился и жил. Новая ЖИЗНЬ требовала моего в нее вхождения и отрывала от прежней такими рывками, что их иначе и не назовешь, как убиением.