Страница 28 из 38
- А я знаю, от чего люди в Бога верят. - Сказала мать.
- От чего?
- От страха. Вот ты пойди ночью на кладбище, так не в такое поверишь... со страху-то.
Дурак я, что с ними связался, только время теряю, ничего они не поймут, пора уехать жить в город, устроиться работать в церковный хор и прекратить обманывать себя, родителей и Бога.
Поднялся к себе.
Снова я пытаюсь уехать! И с каждым разом делаю это так, как будто впервые открываю великую истину. Но почему во мне такое сильное чувство горечи? Я уже думал на эту тему и представлял это не иначе как бесовское дело: он вселяется этим чувством в собеседников с тем, чтобы вместо здравого рассуждения, в котором они могли бы договориться до истинного смысла, заставить их переругаться друг с другом. И до меня стадо доходить, что если он это делает, значит, он не хочет, чтобы люди в беседе были спокойны и рассудительны, значит, он боится этого разговора, значит, наш сегодняшний разговор был для него в тягость. Ему очень надо было, чтобы мы прекратили сегодняшнее занятие, а еще лучше, если бы мы разругались и больше никогда не начинали бы подобных занятий, а сидели бы в постоянной темноте и тени смертной... И вторая опять же знакомая мысль приходила, что все мы люди - дети Адама, все мы одно тело, и не может быть все тело здоровым, если какие-то его члены, пусть даже самые малые, больны. И мой помысел уйти от них, помысел от беса, так как куда же ты можешь уйти от самого себя?
Чуть погодя я спустился вниз и, стоя на кухне, услышал тихий голос матери:
- Как мне его жалко... Какой он у нас несчастный И кто его так испортил?
Я вошел к ним, снова заволновался, сказал, путаясь в словах:
- В воскресенье едем в церковь!
- Кто?
- Я и вы!
Они скромно побунтовали, печальные о моей гибели, а я кричал о том, что я не слезу с них, пока не дотащу их до Бога.
В церковь!
А вот и воскресение. Утром я спустился вниз, с мыслью разлить по дому чувство радости, счастья, и покоя.
Мать стояла в прихожей у газовой плиты.
- Здравствуй, мамочка, - сказал я и поцеловал ее.
Вид у нее был скучный, даже печальный.
Моюсь.
Желание свезти родителей в церковь было велико, но мой рассудок, постоянно каркавшие на улице вороны, тяжелая тоска матери, темное пасмурное утро, все говорило: не поедут они сегодня в храм.
Да и действительно, с какой стати ехать? Какой праздник или юбилей? Подумаешь там воскресенье. Оно каждую неделю бывает. И все-таки даже как бы по инерции сказал матери:
- Ты что сегодня собираешься делать?
Ничего Вот пойду бутылки сдам, может, рыбы какой куплю...
- Давай, я тебя на машине?
- Нет. Я спокойно пойду, а то на этой машине я всегда нервничаю.
- Ну, иди, а что папаня делает?
- На улице, связался с каким-то баком, целое утро грохочет... А ты что делать будешь?
- Так... Ничего...
- В церкву сегодня не поедем. - Сказала она.
И вот именно это ее отрицание и толкнуло меня на действие. Она так спокойно и обыденно произнесла в церковь не поедем, как будто мы ездим по церквям каждый день, а вот сегодня решили дать себе передышку. То, что она отнеслась к церкви не как к ужасу, а как к предмету нашей обыденности, придало мне бодрости, и я начал действовать, хотя какая-то неведомая сила сковывала меня пугливой мыслью: Только не говори про церковь! Ни в коем случае не поднимай сегодня этот вопрос! Не делай глупости! Если тебе удалось заставить их слушать твои лекции, то не сваляй дурака, не загуби все дело поспешностью и своей горячкой - пусть они опомнятся, подожди еще недельку-другую, ну, а потом потихонечку... Но только не сегодня!
-А что делать будем?
- Не знаю, - сказала она и вышла на улицу.
Я смотрел в окно, видел, как она что-то сказала отцу, и пошла в магазин.
Я вышел на крыльцо.
- Папаня, - сказал, - ты бочку-то для чего мучаешь?
- Солярки мужики привезут.
- Когда?
- На неделе.
- Бать, я тебе совет дам, если не хочешь сгореть от этой солярки, не трогай в воскресение эту бочку. Давай лучше сегодня отдыхать.
- Ну что... Я только ее почистил, - сказал он. - Я больше не буду.
- Да, батечка, давай отдохнем сегодня. - Сказал я и стал домываться. Посмотрел на часы. Если поторопиться, то можно поспеть к началу. Безумная мысль! - сказал тот пугатель.
Стал варить кашу, делать салат, слышно было, как на улице надрывались вороны.
Вошел отец, пошел в кочегарку.
Время уходит!...
Помысел травил меня: Куда там! Нет! Батя ни за что не поедет!
Стою, смотрю, как он ковыряет кочергой в котле, и молчу - язык не поворачивается, сделался как парализованный. Хочу сказать отец, собирайся в церковь, и чувствую, что это так некстати и не к делу, что даже стыдно становится.
- Не горят. - Сказал отец, заметив, что я долго смотрю на него. - Сырых положил. Сухие сгорели, а сырые не горят. Пойду, принесу сухих.
А одет он еще в рабочем.
Нет, не успеем, пока уговариваю, пока едем, да пока еще мать все магазины обегает! Нет-нет! И не начинай!
Вошел отец с дровами, бросил у кочегарки.
- Батечка, ты что сегодня будешь делать? - спросил я.
- Да ничего. Отдыхать. Вот переоденусь и отдыхать... Ты сам сказал, что надо отдыхать в воскресенье.
Видимо, лицо мое выражало все. Батечка приостановил на мне свой взгляд:
- Ты никак в церкву меня хочешь?.. - Стал догадываться он, и даже замер от такой моей наглости.
- А что, батя, делать-то?
- Ну, надо же, до какой степени тебя одурманили, - стоял он пораженный.
- Батя! Вся Россия десять столетий ходила в церковь каждое воскресенье. Даже, ты пойми, само слово воскресение есть ни что иное, как основа Церкви.
Батечка качал головой, пораженный, печальный, тихий и убитый. Я понял, что сопротивляться он не может, бросился заводить машину.
- Батечка, родненький, а ты пока одевайся в приличный костюм.
- Смотрю я на тебя, - все еще качал он головой, - как ты в это дело вразился!.. Ну, надо же!..
- А я смотрю на вас с матерью: ходите, как два потерянных, мертвых человека. Воскресенье, а вы даже отдохнуть не можете.
- А что же по-твоему, по церквам толкаться?
- А что же, в кабак идти?
- Жить надо. Работать, кушать! А ты жрешь какую-то траву! А я работаю, ем!
- Батя! Да что за разговоры. Я ведь тоже работаю, тоже ем, но я верю в бессмертие человека, у меня есть большая цель, а вы живете ради еды и ради работы, вы ведь ничем не отличаетесь от скота, батя!
- Но ходить в церковь я не буду, хватит с меня того, что я слушаю твои сказки, хватит!
- Ну и не надо! Плевать! Сидите дома! Жрите котлеты! Никуда не поеду!
Чтобы я когда-нибудь еще раз связался с ними? Никогда! Да и действительно, что я к ним пристал? Пусть себе доживают!..
Я выбил ладонью дверь в коридор, захлопнул ее с треском за собой так, что она отскочила обратно. На крыльцо поднимается мать, говорит:
- Вы чего кричите?
- Да вот, с батей в церковь собираемся. - Съехидничал я.
- А успеем? - Спросила она.
- .Да все дело в тебе. - Сказал вдруг батечка.
- У нас все готово, даже завтрак. Я чуть не подпрыгнул от радости.
- Но только недолго. - Сказал батечка.
- Да мы и так уже к концу приедем.
Я раскладывал кашу, разливал чай, резал хлеб... Поели. Они ели быстрее меня. Оделись тоже быстро. И машина не подвела завелась с полоборота. Выехали. Отец сидел угрюмый. Мать уговаривала меня, чтобы я не разбился
Я понимал, что им жалко меня, жалко смотреть, как я гибну и, как инвалиду-сыну, они вынуждены были потакать, тешить его болезненные припадки, лишь бы он окончательно не свихнулся. В дороге батечка не выдержал:
- Нет! Я не пойду туда! - Покрутил он головой и со слезой в голосе добавил. - Да я!.. Я такое там понаделаю! Да я все стекла у вас там перебью!
Ничего не перебьешь.
Приехали. Мы с матерью вышли. Отец сидел на заднем сидении, не двигался, думал. Я ждал. Маманя, любительница приключений, открыла отцу дверь:
- Вставай, вставай, батечка, сходим, посмотрим
- Да чего я там не видел. - Заскулил он.
- Ничего, ничего. Сказал я. - Выходи, батя. Постоишь, посмотришь, ноги не отвалятся.
- Э-эх! - И батечка пошел впереди нас. Мы поспевали за ним. Подошли к двери, он спешно стал отворять тяжелую дверь.
- Лоб перекрести! - крикнул я.
Он не перекрестил. Вошел. Руки в брюках...
Читали Евангелие. Мы с матерью остановились. Отец пошел в глубь храма.
После Евангелия мы подошли к нему. Ничего! Стоит! И наклонившись ко мне деловито прошептал: