Страница 16 из 38
И вот я на этом последнем спектакле в году принялся пить лимонад. Пью и вижу, что он мутный и даже с хлопьями. А на вкус кислый и затхлый. Но я все равно пью, пью, и пью - так вошел в раж. А когда очнулся, понял, что свалял дурака, испугался, что снова заболит желудок, расстроился и тут же рассердился на бутафоров за их столь неуважительное отношение к актерской братии.
Сцена кончилась. Я весь серьезный, обиженный, даже не столько за себя, сколько за вообще, подхлестнутый разноголосым ропотом остальных чиновников, не теряя ни секунды, сразу же направился к бутафорам. Шел, как делегат. Вошел. Те сидят, смотрят на меня.
- Здрасте! Товарищи, скажите пожалуйста, кто сегодня подавал нам лимонад?
- А что? Кислый?- Вскочила Варвара Михайловна.
- Не кислый, а тухлый, ведь это...
- Вы знаете, мы тут совершенно не при чем. Она все время торгует кислым лимонадом. Я ей сказала: 3ачем вы даете нам такой лимонад, ведь от него могут заболеть актеры? Я в прошлый раз на Заходе солнца бегала сама в магазин и брала в магазине, потому, что у этой Антонины всегда порченые продукты...
- Нет! Я понимаю... Я ведь против вас ничего не имею. Я просто говорю, что если я не умру сегодня от этого лимонада... То есть, что-то ведь надо делать!
- А делать что? 0чень просто! Надо вызвать врача, чтобы он проверил ее лимонад... Он напишет рапорт, и всё... А то я ей говорю, а она спокойно так: А куда я его дену. У меня два ящика стоит этого лимонада. Мне же продать его надо? Вот она и продает тухлятину...
- Значит сходить к врачу?
- Да. К Иван Павлычу. Ему все равно делать нечего...
- Хорошо! Сейчас я и займусь этим делом.
- Да. Уж пожалуйста, займитесь.
Я весь деловой, серьезный, раздевался, переодевался, прислушивался к урчанию в животе, принюхивался к отрыжке и негодовал на Антонину так сильно, что предстоящее ее праведное осуждение рисовалась в моем воображении живописными картинами: Я захожу в буфет и говорю ей:
- Антонина!
- Что, зайчик мой! Что миленький мой! Да как я тебя люблю-у-у-у! Так бы и поцеловала, если бы народу не было! Это обычное ее приветствие и ко мне и ко всем мужчинам в театре. А сама она жирная, щекастая, с золотым зубом...
- Вот что Антонида! На том свете ты будешь испытывать только одну муку - ты будешь вечно жрать то гнилое дерьмо, которое ты нам скармливаешь и пить те протухшие помои, что нам спаиваешь!
У нее сразу вытянется от удивления лицо. А я продолжу, обращаясь к доктору:
- Проверьте, пожалуйста, качество ее продуктов. Эта и подобные этой сцены возникали у меня по дороге к доктору. Проходя мимо ее буфета, ко мне пришла мысль: 3айти, да и сказать ей без всяких докторов. Но я отогнал эту мысль и даже увернулся от Володьки, который, как мне показалось, хотел меня пригласить к Антонине в буфет.
Лечу к доктору. Только с доктором войду к ней! Хотя, откровенно, лично против Тоньки, я ничего не имею - ведь она тут действительно не при чем, ей такой товар дают не самой же ей пить этот лимонад? Так ведь не она от врача и пострадает, а ее начальники, те жулики, что заставляют ее торговать гнилыми продуктами... Ну хорошо, а что же актеры должны подыхать! Я ведь не за себя. Мне-то плевать на этот лимонад. Я за других, у которых слабые желудки!.. Пусть списывают гнилой лимонад. Да! Пусть хоть немного побеспокоятся.
Вхожу в кабинет врача...
А Тонька, наверное, скажет: От кого угодно, но только не от тебя, могла я ожидать такую гадость.
- Здрасте! Иван Павлыча можно?
- Здрасте! А сегодня его нет. То есть, он был, но недавно ушел, совсем.'
- Да?... Жалко...
- А что ни будь случилось? - Заволновалась сестра.
- Да я хотел бы его пригласить, чтобы он проверил лимонад в буфете. Гнилой лимонад, понимаете. Нам на сцену принесли гнилой лимонад... А вы не можете проверить?
- Ой! Я, к сожалению, не могу. А вы придите завтра утром, он будет.
- Хорошо! Я завтра приду. - Твердо сказал я, решив не оставлять этого дела до победного конца. Завтра она у меня попрыгает.
- А вы не сможете завтра передать Иван Павлычу, чтобы он сам к ней зашел?
- К сожалению, я завтра не работаю.
- А-а... Ну извините.
Вообще-то, я завозился. И так поздно кончаю, а тут лишние минуты... Прохожу через горнило городского транспорта... Выскакиваю на вокзал. Стоит моя электричка... Подхожу. Двери закрываются у самого моего носа. Поезд уходит. Я остаюсь.
Эх! Если бы не ходил к врачу... А теперь ждать целый час. Дурацкое расписание! Нет, чтобы на ночь глядя побыстрее людей домой отправлять, а тут еще час болтаться!.. Все мне стало ясно. ОН меня высек.
Но ведь она совершила гнусный поступок, а если подробно разбираться, то даже преступление. Я должен вмешаться, чтобы предотвратить, или нет? Каждый более, менее мыслящий человек скажет - да! Должен!
Хорошо! ТЫ может считаешь, что никто сегодня не отравился, а поэтому нечего и шуметь. Но где гарантия, что завтра никто не отравится! Ведь она постоянно торгует гнильем. Постоянно! Я уже не раз у нее травился, правда, слегка. А люди сколько у нее травились? Значит, надо начинать когда-то борьбу с этим безобразием? Надо!
Хорошо! ТЫ спросишь: Почему же никто кроме тебя не взялся за это дело, мол чего это тебе больше всех надо и чего это ты сидел, сидел, молчал, молчал и вдруг тебя схватило? Но это даже не вопрос, а насмешка. Почему я? Кому-то когда-то надо начинать. Но поезд ушел, и я оставлен поразмышлять на часовой прогулке по вокзалу. А может быть надо было просто пойти к Антонине да и сказать ей, без всяких докторов, тем более Володька меня к ней манил. Ну, ладно, оставим это дело. - Решил я.
Запал негодования из меня уже вышел, ненависть к Антонине улетучилась, и за культуру обслуживания театрального буфета, после часового толкания по вокзалу, бороться уже не хотелось - устал сегодня сильно, спать хочется...
Утром я ни к каким докторам, разумеется, не пошел. Через 2-3 дня уже и забыл про эту историю. Потом уехал в Одессу дней на десять, и все.
А тут захожу в буфет... И, правда, не знаю, как написать, какими словами изобразить Антонину, как идеал буфетчицы, если в реальности такое чудо бывает.
- Вот, что ты хочешь скушать? Скажи.
- Да, собственно... - Замялся я. - Что у тебя есть?..
- Ты ведь мясо не ешь, я знаю. Я тебе положу гречневой кашки, и у меня специально для тебя оставлено молочко, маленькая бутылочка. Я ведь знаю, ты не можешь без молока. Масильца положить? - И замерла, стараясь предугадать мое желание.
- Ну-у... - Никак не мог я сообразить, чего это она рассыпается...
- Кусочек... Потому что каша и так в масле кипела... И булочку я сейчас тебе выберуТы ведь с мясом пирожки не ешь... Вот эта... Что еще, солнышко?
- Э-э-э!
- Чаю. Ты ешь кашку. Иди за стол, я тебе сама принесу.
- Ну зачем же, что я инвалид...
- Хорошо... Я чаек потом принесу.
Я ел кашу. Каша как каша... Она все-таки вылезла из-за прилавка и поставила передо мною стакан крепкого чая...
Не могла она хитрить! Не могла! Никто ведь кроме Варвары Михайловны и медсестры ничего не знал. И комиссии у нее не было. Ну тогда с чего же это ее разобрало! Ума не приложу. Видимо, ОН учил меня не судить ближнего, а любить...
В смущении от лукавого.
В костюмерной я подбирал себе для образа толщинки и вдруг приспичило в туалет, да еще и по большому.
Сейчас быстро сбегаю и потом на репетицию в 7 ярус. И нет, чтобы и двинуться в '7 ярус, где по дороге около 6-го яруса находится сразу два туалета (заходи в любой), я почему-то совершенно забыв про них, ринулся стремглав вниз по лестнице в ближайший женский туалет. Я иногда посещаю его, когда этого никто не видит.
И вдруг, дорогу мою пересекают двое пешеходов, и идут передо мною по моему же направлению. Один из них наш ночной сторож: дяденька маленький, хроменький, в больших серых штанах, он изредка интересуется у меня моим здоровьем и успехами, но всегда совершает это в тайне от свидетелей. И правильно делает, потому что я при этом постоянно краснею, да ему и самому, видно, не совсем удобно принимать от меня мелкие денежные подношения, кои нужда заставляет его выпрашивать у меня на чай, а то и на пиво.
Так вот, шел этот дяденька и рядом с ним Валентин Шибаев.
Когда мне было 10 лет, и я в Зеленогорске на хуторе, около Щучьего озера, Валентин Шибаев приходил в гости к моему старшему брату Роману. Любимым их занятием была тяжелая атлетика. Они штангу поднимали. Штангу сами сделали: ось от телеги и по концам ее вешали всевозможные железки. Оба они были большие, коренастые и поражали меня своей богатырской силой. Чем еще занимались они не помню. Но дружбу поддерживали долго. Потом, когда мы все уже выросли и Роман уехал жить в город, Валентин, встречаясь со мною здоровался и передавал привет брату.