Страница 70 из 79
Святые отцы писали, что, хваля добродетель, мы становимся причастниками добродетели, что молитва – это один из путей уподобления тому, к кому она обращена. Теперь молитва постепенно теряет свою мистическую глубину: кто оказывается ненужным, остается что. В последнее время появилось также множество неизвестно кем сочиненных молитв, которые на самом деле молитвами назвать трудно. Они написаны на душевно-чувственном уровне, и их стиль совершенно не отвечает внутренней динамике молитвы. Достаточно сравнить их с церковными молитвословиями, и мы увидим, что они представляют собой лишь что-то сродни размышлениям или медитации либо поэзию, чаще всего не высшего качества. В церковных молитвословиях душа находит себя, они представляют собой передачу мистического опыта святых, его словесное выражение. Этот опыт настолько глубок, что человек, читающий их, находит в них свое и себя. Эти молитвы – излияние сердца, очищенного благодатью и потому более глубоко ощущающего демоническую силу и тяжесть греха. Эти молитвы заключают в себе огромную духовную напряженность, но в то же время лишены чувственной восторженности, внешнего драматизма. Поэтому их читают всю жизнь, они соответствуют любому духовному возрасту, они воспринимаются как новые, они от духа и обращены к духу – стержню человеческой личности.
А молитвы, составленные «на все случаи жизни», приспособленные к различным обстоятельствам и нуждам, написаны от рассудка и потому трогают душу, но не дух. В них человек редко молится, то есть возводит око души к Богу; чаще всего он читает их как поучение: что христианин должен делать, думать и переживать в данном случае. И здесь опять происходит снижение религиозного чувства. Молитва не только по своему содержанию, но даже в структуре фразы и расстановке слов отражает внутреннее состояние авторов – и здесь, в этих молитвах, написанных в повествовательном ключе, с подробным изложением сущности дела, о котором просят Бога, очевидно скольжение от духа к душе. Человек не может найти в таких молитвах себя, не может назвать их голосом своего духа. Человек, прочитав такую молитву, «объяснил» Богу и самому себе, что надо делать, но дух его вряд ли пробудился от обычной дремоты. Посредством молитвы мы включаемся в Небесную Церковь, в световом поле Божественной благодати мы преодолеваем свою тварную ограниченность и вызываем к жизни тот духовный потенциал, который назван образом и подобием Божиим. Мы углубляем и расширяем свое бытие, вернее, не мы, а Божественная сила, которой через молитву человек дает возможность действовать в своей душе. Некоторые недоумевают: о чем молиться, когда Бог лучше знает, что нам нужно? Кто говорит так, тот не понимает суть молитвы.
Бог хочет дать нам Себя как величайшее благо, но этот дар можно принять только через любовь; мы же любим не Бога, а себя. Это самое страшное последствие грехопадения. Основой жизни стал не Бог, а самость. Поэтому надо повернуть к Богу свое сердце, надо волевым усилием искать потерянное, воссоздавать разрушенное, выходить из плена страстей и создаваемых ими иллюзий в мир той высшей истины, которую открывает нам Евангелие. Однако действительно совершить это может не наша растленная природа, а Божественная благодать. Но благодать хочет, чтобы мы сами, свободно, по собственной воле стремились стяжать ее, подчиняли ей свой разум и чувства.
Раз я ответствен за собственную душу и совесть говорит мне, что я делаю добро и зло не по необходимости, а произвольно, значит, есть во мне нечто, что стоит над бездной греха в моей душе. Моя воля растлена, как все чувства, но что же осталось во мне?». Преподобный Максим Исповедник открывает нам, что существует две воли: одна – естественное хотение, а другая, названная им гномической волей,– это способность делать выбор [4]. «Не я вначале ищу Бога, а Бог вначале ищет меня», и здесь ответ на призыв Божий должна дать гномическая воля: «Не “кто я есть”, а “кем хочу быть” и “Кто может спасти меня”». Совершается взаимодействие благодати и воли, именующееся синергизмом. Но это слово может быть понято неправильно, в каком-то полупелагианском смысле. Поэтому мы должны помнить, что тут идет речь вовсе не о взаимодействии равных сил – воли и благодати; здесь совершает благодать, она творит, освящает, дает силы и обновляет падшее человеческое естество, а воля обращена к благодати как единственному средству спасения. Это устремление от себя к благодати. Представим такую картину. Человек попал в омут, который затягивает его. Он сам не в силах сопротивляться движению воды. Но вдруг с берега ему бросили веревку, он схватился за нее обеими руками, и его вытянули на берег.
Человек не мог спастись своими силами, но он сделал правильный выбор: не пытаясь сопротивляться воде, крутившей его, точно щепку, он ухватился за веревку и с ее помощью достиг берега. Нечто похожее происходит во взаимодействии человеческой воли и благодати. Господь по любви к нам дает и затем отнимает Свою благодать, вернее, явственное действие благодати; она как бы скрывается от нас и действует тайно. Мы должны снова и снова искать ее, видя свое бессилие и возлагая всю надежду лишь на Бога. Так формируется личность человека. У животного нет личности, но лишь природа: род, вид и в некотором отношении индивидуальность, то есть особенность. Личностность есть принадлежность только Божества, Ангелов и людей. Взаимоотношение между благодатью и волей более всего определяется в молитве. Молитва – это обращенность к Богу. В молитве благодать обновляет образ и подобие Божие в человеке, говоря неуклюжим современным языком – активизирует их, приводит в динамичное состояние, а свойство образа Божия – отражать в себе Первообраз. Поэтому в молитве человек учится любить Бога. Но духовная любовь – это также действие и дар благодати. Молитва неотделима от человеческой жизни. Если человек молится правильно, то исполнение евангельских заповедей открывается перед ним как истинная жизнь, через них он ощущает, как благ Господь. Молитва без исполнения заповедей превращается в бесплодный труд.
В то же время без молитвы невозможно исполнить евангельские заповеди, ведь Господь сказал: без Меня не можете делать ничего [5]. И опять: молитва, когда человек небрежет об исполнении заповедей, уподобляется посаженному на каменистой почве дереву, которое не может пустить корней. Молитва – самое большое искусство и в то же время – самая простая вещь, как прост детский лепет, когда ребенок говорит «мама», чувствуя ее присутствие, ее тепло, ощущая всей душой, что без матери жизнь его невозможна. В молитве самое главное – не потерять чувство присутствия Бога как Живой Личности. Когда это чувство есть, то для молитвы нет нужды во внешних механизмах, тогда человек благодарит Господа за самый дар молитвы, за то, что он может возвести око сердца к Тому, Кому с трепетом поклоняются Ангелы. Преподобный Макарий Великий утверждает, что даже святые в своей земной жизни не достигают состояния совершенства. (Преподобный пишет об этом в своих творениях так: «Доныне не знаю ни одного человека христианина совершенного или свободного. Напротив того, если и упокоевается кто в благодати, доходит до тайн и откровений, до ощущения великой благодатной сладости; то и грех сопребывает еще внутри его» (Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. С. 71).– Ред.) Поэтому спасение всегда является для человека милостью и даром Божиим.
Об этом свидетельствует также Карфагенский Собор («Определено и сие: если кто речет, что святые, в молитве Господней остави нам долги наша, не о себе глаголют, поскольку им уже не нужно сие прошение, но о других грешных, находящихся в народе их, и что не глаголет каждый из святых особо: остави мне долги моя,– но: остави нам долги наша,– так чтобы сие прошение праведника разумелось о других более, нежели о нем самом,– таковой да будет анафема» (Правила Карфагенского собора. Правило 129 // Каноны, или Книга Правил, святых апостолов, святых Соборов, Вселенских и Поместных, и святых отцов на русском языке. С. 204).– Ред.).– Авт. ^ Великими каппадокийцами обычно называют святителей Василия Великого, Григория Богослова и Григория Нисского.– Ред. ^ См.: Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17, 10). Также и псалмопевец говорит: широка заповедь Твоя зело (Пс. 118, 96). Даже самое полное и безукоризненное исполнение человеком евангельских заповедей перед совершенством законоположившего их Бога представляется недостаточным. Именно такое чувство испытывали святые, жизнь которых служит образцом исполнения заповедей Христовых для нас.