Страница 86 из 116
Тяжко, возлюбленные, не плакать, но тяжко делать достойное слез; ужасно не рыдать, но делать достойное воплей. Пусть не постигнет тебя наказание, и я не буду рыдать; пусть не умрешь, и я не буду плакать. Но если лежит мертвое тело, и ты убеждаешь всех к состраданию, тех же, кто не скорбит, считаешь безжалостными, то как же говоришь ты, чтобы не скорбеть о погибшей душе? Но я не могу: я отец, и я плачу, я – отец, любящий детей. Послушайте, что говорит Павел: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения" (чадца моя, имиже паки болезную) (Гал. 4:19). Какая мать испускает такие горькие вопли, как тот? Если бы можно было видеть огонь моего духа, ты тогда увидел бы, что я страдаю больше всякой девушки и женщины, обреченной на преждевременное вдовство. Не так она скорбит о своем муже, не так отец скорбит о сыне, как я о множестве людей, находящихся в моем распоряжении. Я не вижу никакого преуспеяния, никто не считает делом своим угождать Богу. Но позлословим, говорят, о том, о другом: тот недостоин клира, тот ведет непочтенную жизнь. Нам следует скорбеть о своем, а мы судим о том, что дурно в других. Не следует ли нам, даже когда мы свободны от грехов, говорить следующее: "Кто отличает тебя? Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?" (1 Кор. 4:7)? Ты что судишь брата твоего, сам полный бесчисленных зол?
Когда ты говоришь, что такой-то дурен, соблазнитель, испорчен, подумай о себе, взвесь точно свое и покайся в том, что ты сказал. Если кто-нибудь задумает проверить наши слова в церкви, как на верных весах, он среди десятков тысяч талантов житейских слов вряд ли найдет сто динариев слов духовных – даже более, не найдет и десяти оболов. Ведь если Бог будет наблюдать за этим, кто устоит? Зная это, будем сострадательны, снисходительны к согрешающим против нас. Сто динариев – вот что представляют собой грехи против нас; наши же грехи против Бога – бесчисленные таланты. Знайте и то, что преступления оцениваются и по положению лиц. Скажем, например: кто оскорбил частного человека, сделал преступление, но не такое, как оскорбивший начальника; даже более: оскорбивший большого начальника сделал не одинаковое преступление, как тот, кто оскорбил меньшего; оскорбивший же царя сделал гораздо важнейшее преступление. Оскорбление одинаковое, но оно становится более тяжким в зависимости от высокого положения лица. Но если тот, кто оскорбил царя, ради достоинства лица предается непереносимому наказанию, то сколькими же талантами должен отвечать тот, кто оскорбил Бога? Поэтому если по отношению к Богу мы допустим то же самое, что по отношению к человеку, это не все равно, но какое различие между Богом и человеком, такая же разница между теми преступлениями и этими.
Теперь же я нахожу еще более тяжкие грехи, которые стали великими грехами не от положения лица, но и по самой природе. Страшное это слово и ужасное, но необходимо, чтобы оно было произнесено, чтобы поколебать и возбудить ваш дух, слово, показывающее, что мы боимся людей гораздо больше, чем Бога, и перед людьми гораздо более в страхе, чем перед Богом. Подумай: прелюбодей знает, что Бог видит его, но пренебрегает этим; если же его видит человек, он воздерживается от пожелания. Он не только предпочитает людей и не только оскорбляет Бога, но он делает гораздо более тяжкое преступление – боясь тех, он небрежет об Этом. Видя тех, он удерживает огонь страсти. Да и какой это, в самом деле, огонь? Это уже не огонь, а оскорбление. Если бы было нельзя пользоваться женщиной, мы действительно имели бы дело с огнем, теперь же это – оскорбление и превозношение. Видя людей, он воздерживается от безумия, о долготерпении же Божием меньше заботится. Еще: другой вор знает, что он грабит, но пытается обмануть людей, оправдывается перед своими обвинителями и своей защитой надевает на себя личину; о Боге же, не имея возможности убедить Его, он и не заботится, не стыдится Его, не ценит. Если царь прикажет воздерживаться от чужих денег, если даже прикажет дать свои, мы с поспешностью все предложим их. Когда же Бог повелевает не грабить и не брать чужого, мы не слушаемся.
Видишь ли, что мы предпочитаем людей Богу? Страшно это слово и тяжко, но вы покажите, что оно страшно – избегайте дела. Если же вы не боитесь дела, как я могу поверить вам, когда вы говорите, что мы боимся слов и что вы жестоки к нам? Вы отягчаете себя делом, и ничего; когда же я говорю слова о тех делах, которые вы совершаете, вы негодуете. И неужели же это не бессмысленно? Пусть будет ложью то, что я говорю. Но я хочу лучше принять поношение в тот день за то, что я понапрасну и без оснований поношу вас, чем видеть, что вас обвиняют в тех вещах. Вы не только сами предпочитаете людей Богу, но и других заставляете делать это. Многие заставляют так толпы своих слуг и своих детей; одни влекут к браку не желающих этого, другие понуждают служить непотребными служениями: нечистой любовью, хищениями, корыстолюбием, насилием, так что здесь двойная вина, и они не могут искать к себе снисходительного отношения, ссылаясь на то, что они были принуждены. Если ты делаешь дурное против воли и по приказанию начальника, то это вовсе уж не такое достаточное оправдание. Впрочем, грех становится тяжелее, когда ты и других принуждаешь впасть в такие же дурные дела. Таковому какое может быть снисхождение? Я сказал это, имея желание не осуждать вас, но показать, какие мы должники перед Богом, Если, приравнивая человека Богу, мы оскорбляем Его, тем более это случается, когда мы предпочитаем Ему людей.
Если те грехи, совершенные против людей, в отношении Бога являются гораздо более тяжкими, насколько же они будут тяжелее, когда грех и по своему качеству будет тяжелее и обременительнее? Пусть каждый исследует себя, тогда он увидит, что он все делает ради людей. Мы будем совершенно блаженными, если ради Бога сделаем столько, сколько делаем ради людей, ради славы перед людьми, ради страха, почета. Виновные в стольких преступлениях, мы должны со всей готовностью прощать обижающих нас, обманывающих и не ненавидеть их. На пути же отпущения грехов ненужно ни трудов, ни раздачи денег, ничего иного, кроме одного простого изволения. Не нужно также предпринимать путешествия, не нужно идти на край света, не нужно подвергаться опасностям и трудам; следует только захотеть.
Когда мы приходим к нашему должнику, он, зная в чем дело, услуживает, принимает, оказывает почет, не скупясь показывает всякое благожелание, и это не для того, чтобы освободиться от данного в долг, но желая, чтобы мы были снисходительнее при уплате. Ты же, столько должный Богу, получивший приказание простить, ты не отпускаешь, чтобы получить затем снова? Почему же, скажи, умоляю тебя? Горе! Какого мы приобщились человеколюбия и какую показываем неправду, какую тяготу, какую вялость? А как легка добродетель! Для этого не нужно телесной крепости, не нужно имущественного богатства, не нужно могущества, дружбы, ничего другого; достаточно только захотеть, и дело кончено, оно будет иметь великую пользу. Тебя кто-нибудь огорчил, оскорбил, насмеялся? Подумай, что и ты делаешь много такого же другим и самому Владыке. Отпусти и прости. Подумай, что говоришь: "прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим" (Мф. 6:13). Подумай, что, если не отпустишь, ты не в праве с дерзновением сказать это. Если же отпустишь, ты потребуешь этого как должного не по природе дела, но по человеколюбию Давшего. Как можно сравнивать прощение грехов сорабам с получением отпущения грехов, сделанных против самого Владыки? Однако же мы удостаиваемся такого человеколюбия, потому что Он благ в милосердии Своем и сострадании.
Чтобы я мог показать тебе, что и кроме того, и кроме отпущения ты будешь иметь приобретение, подумай о том, сколько друзей у такого человека, как все повсюду прославляют его. Муж благой скоро примиряется, не умеет злопамятствовать; ему сделали больно, но он сейчас же снова здоров. Кто не пожалеет такого человека, если он впадет в несчастье? Кто не простит, если он согрешит? Кто не окажет милости, если он просит за других? Кто не захочет быть другом и рабом столь благой души? Да, уверяю вас, мы все сделаем ради него, сделаем не только друзьям и родственникам, но и слугам. "Умеряя, – говорится, – строгость, зная, что и над вами самими и над ними есть на небесах Господь" (Ефес. 6:9). Будем же прощать грехи ближних, будем творить милостыню, будем смиренными (это тоже изглаждает грехи; ведь если мытарь только оттого, что сказал: "Боже, милостив будь мне грешному" (Лук. 18:13), вышел оправданным, – тем более мы, если будем смиренными и будем сокрушаться, будем иметь возможность получить великое милосердие). Если мы будем исповедываться в грехах своих, если будем осуждать себя, мы совершенно очистимся от грязи. Есть много путей очищения. И на всех путях мы враждуем с диаволом. Я не сказал ничего затруднительного, ничего тягостного. Прости огорчившему тебя, подавай милостыню нуждающемуся, смири душу свою.