Страница 65 из 116
Если бы мне дали даже власть воскрешать мертвых, я принял бы не это, но узы, - потому что ничего нет блаженнее этих уз. Желал бы я быть в тех местах, где находится тюрьма, и видеть узы, которых демоны боятся и трепещут, пред которыми ангелы благоговеют. Если бы я был свободен от церковных забот и имел здоровое тело, я не замедлил бы предпринять путешествие для того только, чтобы видеть те узы и ту темницу, куда был заключен Павел. Если бы мне предоставили увидеть и услышать Павла или с неба, или из темницы, я предпочел бы - из темницы, потому что, когда он там, к нему нисходят туда и небожители. О, блаженные узы! О, блаженные руки, украшенные цепями, надетыми на Павла! Они не так были славны в то время, когда исцеляли хромого в Листрах, как тогда, когда на них надели оковы. Если бы я был в то время, я крепко обнял бы их и возложил бы их на мои глаза. Я не переставал бы целовать эти руки, удостоившиеся уз ради Владыки моего. Я ублажаю его не столько за то, что он вознесен был на третье небо и в рай, сколько за то, что он был брошен в темницу; и не так я ублажаю его за то, что он слышал неизреченные глаголы, как за то, что он вытерпел узы, - потому что это гораздо выше, чем то. Для меня привлекательнее пострадать за Христа, чем получить честь помимо Него.
Как кажется, это имея в виду, и Павел говорит: если Он, ставши ради меня рабом и совлекши с Себя славу, думал, что никогда Он не будет так славен, как тогда, когда Его пригвоздят за меня ко кресту, - то не должен ли и я страдать? Выслушай, что Он говорит: "прославь Меня Ты, Отче" (Иоан. 17:5). Что говоришь Ты? Тебя ведут на крест вместе с разбойниками и грабителями, подъемлешь смерть проклятых людей, имеешь претерпеть заплевания и заушения, - и это Ты называешь славой? Да, говорит Он. Я терплю это за возлюбленных Моих, и по справедливости вижу в этом Свою славу. Итак, если Владыка мой, возлюбивший несчастных и обремененных, считает это Своей славой и возлюбил больше, чем славу на престоле Отчем, - тем более я должен видеть в этом славу Свою. Ничего нет блаженнее, поэтому, духа Павла! Чем он гордится? Темницей, скорбями, узами, ранами. "Я, по влечению Духа, иду в Иерусалим, не зная, что там встретится со мною; только Дух Святый по всем городам свидетельствует, говоря, что узы и скорби ждут меня" (Деян. 20:22-23). Что же ты идешь, если тебя ждут узы и скорби? А именно для этого самого, чтобы потерпеть узы за Христа, чтобы умереть за Него, - потому что я готов не только быть в узах, но и умереть за имя Господа моего. Что же это такое? Ты не стыдишься, не боишься обойти в узах вселенную?
Не боишься, что кто-нибудь станет обличать безсилие твоего Бога, что из-за этого не пойдут за тобой? Не таковы, говорит он, мои узы. Они смогут сиять и в царских палатах. "Так что узы мои", - говорит (апостол), - "о Христе сделались известными всей претории и всем прочим, и большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие" (Флп. 1:13-14). Ты видишь, что сила уз более воскресения мертвых? Он был заключен в узы в Риме и множество привлек к себе; был заключен в Иерусалиме и, связанный, говоря к народу, привел в изумление царя и испугал правителя: "будучи в страхе, отпустил его". Он поплыл в узах и спас корабль, воспрепятствовал буре; когда он был узником, на нем повисла ехидна, но он сбросил ее без всякого вреда для себя. Подобное всюду случалось с ним. Его подвергали бичеванию и бичевали жестоко. "Давши ему, говорится, много ударов". Он был ввергнут в темницу, - и это с новой жестокостью: "ввергли его во внутреннее помещение темницы", и со строгой охраной. При таких обстоятельствах в полночь, когда люди, освободившиеся от всяких забот, спят, он воспевал и восхвалял Бога. Что может быть тверже этой души? Он думал, что и отроки пели в огне и в печи. Может быть, он размышлял о том, что я ничего подобного не потерпел. Но вот слово привело нас снова к другим узам и к иной темнице. Что со мною?
Хочу молчать, и не могу. Я нашел иную темницу, гораздо удивительнее и изумительнее, чем та. И вы усильте внимание теперь, когда я начинаю слово, и приступите к нему с напряженным размышлением. Я хочу окончить слово, но не в силах. Не могу остановиться, не могу молчать; многое со всех сторон теснит меня, я не знаю, что я скажу сначала, что потом. Поэтому, умоляю, пусть никто не требует от меня порядка, потому что предметы находятся между собой в близкой связи. Продолжительны были узы Павла и надолго задержали нас, но я не буду молчать только поэтому. Если не молчал в темнице, под плетьми, как могу молчать я, сидя у себя днем, и имея возможность говорить с великим спокойствием. Какой смысл был бы в этом? Кто не подивился бы этому? И еще более, кто по достоинству не изумится и не удивится благородному и возвышенному духу Павла, когда он, заключенный в темницу и в узы, из такой дали написал послание филиппийцам? Вы знаете, какое расстояние между Македонией и Римом. Но ни долгий путь, ни продолжительность времени, ни множество дел, ни опасности и различные бедствия, - и ничто другое не могло истребить любовь и память об учениках. Он всех их держал в своей мысли, и не так руки его были скованы цепями, как дух связан и сокрушен тоскою по ученикам.
И как царь, с рассветом взойдя на трон и сидя во дворце, принимает тотчас же тысячи писем, так и он, находясь в темнице, как в царских палатах, непрерывно получал и отсылал гораздо больше писем, - (получал) именно ото всех народов, обращавшихся по своим делам к его мудрости. И таких дел он решал настолько больше, чем всякий царь, насколько шире ему вверена власть.
О, могущество Павлово! Он возложил на себя цепи, и низверг Нерона, облеченного в диадему; надел убогое рубище, когда жил в темнице, и всех приковал надетыми на него цепями больше всякого пурпура: стоял на земле, закрывши свое лицо и потупив голову, но к нему устремились, оставив сидящего на золотой колеснице. И справедливо. Видеть царя на блестящей колеснице - привычное зрелище. Но странно и неожиданно видеть, как узник разговаривает с царем с таким дерзновением, с каким царь говорит с несчастным и жалким пленником. Кругом стояло много народа, были все царские рабы. Но они удивлялись не своему господину, а тому, кто победил их господина. Однако я незаметно стал хвалить льва за его когти, в то время как следует хвалить его за другое. За что же? За то, что он придет с небесным Царем в блестящем одеянии, в то время как Нерон будет стоять жалкий и опозоренный. Если борец получает такую честь, когда еще не настало время наград, то как же будет почтен он, когда придет судья? Он жил среди чужих, был гостем и пришельцем, и однакоже является предметом такого удивления! А когда он окажется среди своих, каким благом он не будет пользоваться? Чему не будет причастен? Чего не получит? Никто из царей римских не пользовался такой честью, как Павел. Ведь вот царь лежит где-нибудь вне города, поверженный; Павел же занимает самую средину его, царствуя и продолжая жить.
А вот после смерти и погребения совершать это, совершать повсюду, ежедневно, на суше и на море, - это поистине заслуживает самого великого уважения. Где, скажи, могила Александра? Покажи ее мне и назови день, когда он скончался? Вряд ли ты сделаешь это. А великолепную гробницу Павла может видеть всякий, если посетит царственный Рим; и всякий знает славный день смерти, когда бывает праздник целой вселенной. Могила того, конечно, известна близким к нему людям, но могилу этого знают и варвары; так, гробница раба Христова стала славнее царских палат. Одевающийся в пурпур ждет обнять гробницу его и, оставивши тщеславие, начинает умолять мертвого, чтобы он предстательствовал пред Богом, - умоляет делателя палаток, рыбака и умершего тот, кто владеет короной. И это можно видеть не в одном только Риме, но и в Константинополе. И здесь сын Константина Великого думал, что почтит его великим почетом, если поставит его у порога рыбака. Что в царских дворцах для царей - привратники, то в могиле цари - для рыбаков. Одни на положении владетелей места владеют внутренним помещением, другие, как чужие и соседи, охотно согласились бы, если бы им была открыта дверь во двор. Цари там являются в роли слуг и помощников, а подначальные пользуются честью царей.