Страница 54 из 116
И не говори мне: хочу, да не могу. Ведь если для того, чтобы овладеть каким-нибудь предметом, нам недостаточно захотеть, но нужно еще приложить деятельность, то тем более для того, чтобы взойти на небо, нам нужна деятельная добродетель. Если же хочешь знать, как добродетель нетрудна и как удобоисполнима, то вспомни о тех, которые в безмолвии живут на горах: они оставляют дома, жен, детей, всякое властное положение, устраняются от мира, одеваются в рубище, обсыпаются пеплом, вешают цепь на шею и заключают себя в небольшую келью; не довольствуясь и этим, подвизаются в посте и непрерывном неядении. И не говори мне, что они обладали для этого силами. Многие гораздо более, чем ты, слабы, более состоятельны и изнежены, а между тем избрали эту суровую и строгую жизнь. Но это поприще велико, цель высока, конец близок к небу: ты не можешь достигнуть такого величия? Тогда, если ты обладаешь меньшим, достигай по крайней мере более низкого. Не можешь расточить свое имущество? По крайней мере не похищай чужого. Не можешь поститься? По крайней мере не предавайся роскошеству.
А если бы было время, то, скажи мне, кто бы сражался, кто бы напал на врага, кто бы прорвал его строй? По всей вероятности - никто. В самом деле, когда я вижу, что ты не можешь пренебречь имуществом ради Христа, каким образом поверю, что ты пренебрежешь ранами? Он сказал: мужественно переносите злословящих и благословляйте. Ты и этого не делаешь, не повинуешься. Если же не делаешь того, что не заключает в себе никакой опасности, то, скажи мне, перенесешь ли удары, соединенные с великою болью и страданием? Не обманывайте же себя, говоря: будем пока наслаждаться удовольствиями жизни, а впоследствии, потрудившись малое время, получим награду за все время. Если иной, вынесши много опасностей и окончивши много войн, едва может взглянуть с дерзновением и на земного царя, то как сможет кто-нибудь смотреть на небесного (Царя)
Льва ты делаешь ручным, а себя самого приводишь в состояние свирепее волков? А еще жальче то, что каждое из безсловесных животных имеет один недостаток, у порочного же человека бывает не так: человек часто не один только приобретает недостаток, но пороки многих безсловесных собирает в своей душе. Не указывай же мне на то, что у тебя есть человеческая душа, укажи лучше, человек ли ты со стороны разума. Ты начальник над неразумными животными, а между тем сделался рабом неразумных страстей? Как же я назову тебя человеком, если у тебя нет царственных принадлежностей? Вспомни, по чьему образу ты создан, и ты не унизишься до ничтожества безсловесных. Ведь подобно тому, как на зрелищах упражняющиеся на протянутом снизу вверх канате поднимаются и спускаются, но если малость не досмотрят и ошибутся, то ниспровергаются вниз и погибают, так точно и шествующие по духовному пути, если хоть немного предадутся небрежности, падают стремглав. Это потому, что путь этот более тесен, чем тот канат, прямее и круче поднимается, и гораздо более высок, - ведь вверху он оканчивается у самого неба, - и ступеньки его будут для нас шаткими даже тогда, когда мы доберемся до самой крайней вершины. Стоящих на вершине объемлет великий трепет, и для устойчивости остается одно только - не обращать взоров книзу и не смотреть на землю, - а иначе произойдет от этого большое и тяжелое головокружение.
И как на цитре недостаточно одной только струны, чтобы произвести мелодию, но нужно ударять по всем (струнам) с соответствующим ритмом, так и в душевной добродетели недостаточен нам для спасения один закон, но нужно все (законы) соблюдать с точностью. Какая, скажи мне, польза, когда кто молится протяженно, но не творит милостыни щедро? Или когда раздает щедрую милостыню, но предается любостяжанию и насильничеству? Или когда чужд любостяжания и насильничества, но поступает так на показ людям, из честолюбия? Или когда проявляет милосердие со всяким тщанием и согласно с волею Божиею, но противится самому (Богу) и много о себе думает? Или когда скромен и привержен к постам, но сребролюбствует, торгашничает, прилепляется к земле и вводит в свою душу мать всех пороков - сребролюбие? Невозможно, говорится, служить Богу и мамоне (Мф. 6:24). Поэтому человеколюбец Бог устроил так, что все люди сближены, злые перемешаны с добрыми, чтобы и порок злых отсекался, и добродетель добрых проявлялась блистательнее, таким образом и нерадивые при желании многое приобретали бы от обращения с рачительными.
Ведь подобно тому, как добрые и благочестивые достойны двойственной награды, за то именно, что остались чистыми и нисколько не повредились от соприкосновения с порочными, так и злые достойны двойственного наказания, именно за то, что остались порочными, имея возможность сделаться добрыми, и за то, что ничего не приобрели от соприкосновения с добродетельными. И как добродетельным удивляются не только добродетельные, но и порочные, так и злых ненавидят не только добрые, но и злые. Правда, многие удивляются порочным из-за того, что они способны совершать несправедливость и вредить другим; не понимают они того, что следовало бы считать их самыми несчастными, так как, думая вредить другим, обращают меч на самих себя; а это - крайнее безумие - поражать себя самого и не сознавать этого, полагать, что наносишь обиду другому, а убивать себя самого. Не в том зло, чтобы терпеть несправедливость, но в том, чтобы наносить несправедливость и не сознавать чинимой неправды.
Один имел союзниками и помощниками вооруженных воинов, а другой - правду, превосходящую силою мириады полчищ. А когда он сам, подвергавшийся несправедливости, одолел и впоследствии совершил несправедливость, то смотри, как он сделался более слабым. Несправедливо он поступил с Урией - и вот строй изменился, безсилие перешло на сторону обидчика, а сила на сторону обиженного, последний, будучи даже мертв, ниспроверг дом первого, сам царь, и находясь в живых, ничего не мог поделать, а он, и будучи заколот, продолжал оставаться воином и перевернул у того все вверх дном. Поэтому, если ты увидишь, что кто-нибудь живет праведно и постоянно устремляет взор к благочестию, то хотя бы таковой связан был безчисленными узами, постоянно проживал в темнице, находился в рабстве у недостойных, хотя бы у него выкалывали (глаза) или жгли, хотя бы тело его доведено было до совершенного изнурения, и вообще какие бы ужасы ни потерпел он, все же считай его блаженным и заслуживающим подражания. А если увидишь, что другой живет в распутстве, нечестии и крайних пороках, то хотя бы пользовался большою честью, взошел даже на царский престол, облачился в диадему и порфиру и завладел всею вселенною, но этому самому такового оплакивай и почитай несчастным. Действительно, нет ничего бедственнее настроенной таким образом души, хотя бы ей подвластна была вся вселенная.
А действительно, раболепствовать чреву, порабощаться страстью к деньгам, разъяряться гневом, угрызать, лягать - это не человеческое дело, а звериное. Подобно тому как при наклонности к легкомыслию мы терпим вред от всякой случайности, так точно, если пожелаем трезвиться, ничто не в состоянии будет повредить нашей рачительности, хотя бы тысячи предметов влекли нас к пороку. Если же хочешь знать, что Бог вложил в природу законы для различения, что добро и что зло, то обратись с вопросом к жизненному опыту: почему все, делающие зло, избегают имени злых? Прелюбодей прелюбодействует, но ему стыдно слышать, что он прелюбодей. Скажи заведомому прелюбодею: прелюбодей, - он стыдится, слыша то, что охотно делает. Скажи клятвопреступнику: клятвопреступник, - он принимает за обиду наименование собственных поступков. Итак, если, ты считаешь грех добром, то зачем избегаешь имени (греха)? Но вот скажи скромному: скромник, - он не стыдится названия того, что ему нравится на деле. Назови праведного праведником, - он и от дела увенчивается, и от названия получает почет, и хотя из осторожности устраняется от имени, но в душе воспринимает похвалу. И опять, ты не встретишь, чтобы кто-нибудь обнаруживал порок с открытым лицом, не позаимствовав личины у добродетели, - а как, послушай.