Страница 221 из 248
Усматривая милость и человеколюбие и многия Твои благодеяния, которыя Ты соделал на мне, я становлюсь безгласным и едва не мертвею, и постоянно тужу и печалюсь, несчастный, так как я недостоин всех (Твоих) благ. Когда же, придя в себя, я восхощу, Христе, помыслить в уме о множестве грехов своих и о том, что я не сделал в жизни ни одного добраго (дела), но вместо наказания и праведнаго Твоего гнева, который я должен был бы понести, как много раз огорчивший Тебя, Ты напротив удостоил меня ныне столь великих благ; то прихожу в отчаяние и боюсь суда Твоего, так как (доныне) я повседневно грехи (к грехам) прилагаю; и трепещу, чтобы великаго милосердия и человеколюбия Твоего Ты не обратил (мне) в ярость большаго наказания, так как, благодетельствуемый (Тобою), я тем более являюсь неблагодарным к Тебе, будучи злым рабом у Тебя — благаго Владыки. Поэтому всему прочему, что служило к терпению, доставляя мне надежду жизни вечной, я много (раз) радовался, как Тебе одному ведомо, уповая чрез то на благость и милосердие Твое. Ибо для того Ты, Христе мой, и взял меня от всего мира и отделил от всех сродников и друзей, чтобы помиловать и спасти меня. Уверяемый в этом Твоею благодатию, я имел ненасытную радость и твердую надежду. О двух же этих последних, которым Ты, Царю мой, благоволил быть во мне, я не знаю, что мне сказать.
Оне и душу мою и ум лишают слова, и останавливают действия и всякия мысли, и даже отягощают величием славы Твоей, едва не убеждал меня, Спасителю мой, [так] упраздниться, чтобы ничего не говорить, ничего не делать, ничего из этих (вещей) не касаться.
И я сам недоумеваю, удивляюсь и печалюсь, как я несчастный согласился служить и литургисать при таких неизреченных (таинствах), на которыя Ангелы трепещут взирать без страха, (чего) убоялись пророки, услыша о непостижимом (деле) славы и вместе домостроительства, (о чем) Апостолы, мученики и множество учителей вопиют и взывают, что они недостойны открыто проповедовать (о том) всем находящимся в мире. Как же я погибший и блудный, как я презренный удостоился стать игуменом братий, священнодействователем Божественных таинств и служителем пречистой Троицы? Ибо когда полагается хлеб и вливается вино в знаменование плоти и крови Твоей, Слове, тогда там бываешь Ты Сам — Бог мой и Слово, и они поистине делаются телом Твоим и кровию, наитием Духа и силою Вышняго; и мы дерзаем касаться Бога неприступнаго, лучше же — обитающаго во свете неприступном — не только для этой тленной человеческой природы, но и всем умным воинствам Ангелов. Итак, это неизреченное, это сверхъестественное дело и предприятие, для совершения котораго я поставлен, внушает мне также созерцать пред очами смерть.
Поэтому, оставив радости, я объят бываю трепетом, так как знаю, что ни мне, ни кому–либо другому невозможно литургисать достойно и проводить в теле жизнь как бы ангельскую, лучше же сверхангельскую, дабы, как показало это слово и содержит (Божественная) истина, и по достоинству стать ближайшим (к Богу самих) Ангелов, как прикасающемуся руками и вкушающему устами Того, Которому они предстоят со страхом и трепетом.
А какая душа понесет суд над братиями, над которыми я поставлен быть пастырем? какой ум будет в состоянии неосужденно испытывать мысли каждаго (из них) в отдельности и все свои (обязанности) нести без опущения, избавляя себя [в то же время] от осуждения их? Я не думаю, чтобы это каким–либо образом возможно было для людей. Итак, я убеждаюсь и хочу лучше быть учеником, служа воле одного и слушая слов его, (чтобы) за одно это и отчет отдать, чем служить нравам и волям многих, испытывать их мысли, изследовать намерения и еще глубже изследовать их действия и помыслы, потому что и меня ожидает суд, и я должен дать ответ за грехи тех, пасти которых по неизреченным судьбам Божиим из всех избран я один. Ибо каждый будет судиться и даст, конечно, отчет в том, что он сам сделал добраго или злого. Я же один за каждаго воздам ответ. И как я хочу спастись или быть помилованным, когда я даже для спасения своей жалкой души не могу показать никакого дела? Ибо вполне будь уверен, что я не имею, что сказать, так как никогда не сделал ни малаго, ни великаго дела, чрез которое могу избавиться от вечнаго огня.
Но, о человеколюбивый и благоутробный Спасителю, дай мне смиренному Божественную силу, так чтобы я разумно чрез слово пас тех братий, которых Ты дал мне, наставляя (их) на пажити Божественных Твоих законов, и возводил бы в обители горняго царствия спасенными, целыми, невредимыми, блистающими красотою добродетелей и достойными поклонниками страшнаго престола Твоего. И меня также недостойнаго восприими от мира, хотя и покрытаго многими греховными язвами, но однако вместе с тем и служителя и непотребнаго раба Твоего, и к ликам избранных, имиже веси судьбами, вместе с учениками моими сопричти, дабы мы все вместе видели славу Твою Божественную и наслаждались неизреченными благами Твоими, Христе. Ибо Ты — наслаждение, утеха и слава горячо любящих Тебя во веки веков. Аминь.
Гимн XXXI
О бывшем св. Отцу видении Божественнаго света, и как Божественный свет не объемлется тьмою в тех, кто, изумляясь величию откровений, помнит и человеческую немощь и осуждает себя самого.
Как опишу я, Владыко, видение лица Твоего?
Как разскажу о несказанном созерцании красоты (Твоей)?
Как звуки речи вместят Того, Кого мир не вмещает?
Как мог бы кто–либо изречь человеколюбие Твое?
Сидя при свете светящаго мне светильника,
Освещающаго мрак ночи и тьму,
Я думал, что нахожусь во свете, внимая чтению,
Изследуя, каковы речения и наблюдая (их) сочетания.
Итак, когда я, занимался этим,
Ты внезапно явился вверху гораздо большим солнца
И возсиял с небес (даже) до сердца моего.
Все же прочее стало казаться мне как бы густою тьмою.
Светлый же столп посредине, разсекши весь воздух,
Прошел с небес даже до меня жалкаго.
Тотчас же забыл я о свете светильника,
Выпустил из памяти, что нахожусь внутри жилища,
А сидел я в мысленном воздухе тьмы,
Даже и о самом теле я совершенно забыл.
Я говорил Тебе и ныне говорю из глубины своего сердца:
Помилуй меня, Владыко, помилуй меня, единый
Спасителю, никогда отнюдь не послужившаго Тебе,
Но прогневляющаго Тебя от юнаго возраста.
Я испытал всякий плотской и душевный порок
И соделал грехи непристойные и безмерные,
Хуже всех людей, хуже всех безсловесных,
Гадов и зверей всех превзойдя.
Итак, необходимо, чтобы Ты показал Твою милость на мне,
Более всех согрешившем безумно.
Ибо не требуют, как Сам Ты, Христе, сказал,
Здравые врачества, но болящие (Мф. 9:12).
Поэтому, как на многоболезненнаго и нерадящаго,
Излей, на меня, Слове, столь великую Твою милость.
Но, о игра света! о движения огня!
О круги пламени, во мне несчастном
Производимые Тобою и Твоею славою.
Под славою же я разумею и называю Духа Твоего
Святаго, соестественнаго и равночестнаго (Тебе), Слове,
Однороднаго, единославнаго и одного единосущнаго
Отцу Твоему и Тебе, Христе, Боже всех.
Поклоняясь Тебе, благодарю, что Ты сподобил меня
Хотя несколько познать силу Божества Твоего.
Благодарю, что Ты Сам седящему во тьме
Открылся мне, возсиял и удостоил меня видеть
Этот свет лица Твоего — для всех нестерпимый.
Я пребывал, (как) знаю, седящим во тьме,
Но и среди нея ко мне, покрытому тьмою,
Явился Ты — Свет, всего меня просветил всем светом (Своим),
И я сделался светом во (время) ночи, являясь (им) среди тьмы.
Ни тьма не объяла всего света Твоего,
Ни свет не прогнал видимой тьмы,
Но они (были) вместе неслиянными и совершенно раздельными,
Далеко друг от друга, как и следует — отнюдь не растворившимся.
Однако в одном и том же [месте] они наполняют, как я думаю, все [пространство].
Таким образом я нахожусь во свете, будучи среди тьмы,
И наоборот я пребываю во тьме среди света:
Вот — и среди света, вот и — среди тьмы.
И кто, спрашиваю я, даст мне во тьме и среди (тьмы) найти свет,
Восприятия котораго она не вмещает? ибо как тьма вместит
Внутри свет, не убежав, но оставшись среди
Света тьмою? О страшное чудо, видимое
Двояко, двойными очами, телесными и душевными.
Послушай теперь, говорю тебе, о страшных (делах) двоякаго Бога,
Бывших и для меня, двоякаго, как человека.
Он (Сын Божий) восприял плоть мою и дал мне Духа,