Страница 4 из 22
Еще более полный, чем тогда изливались!
Ибо многие люди спасены были Богом,
Но они или веру от себя привносили,
Или в добрых деяньях проявляли усердье.
Я же грешный, лишенный и деяний, и веры,
От рождения блудный, трепещу, ужасаюсь.
Понести не могу я то, что Бог мне являет,
Словом силы создавший все земные творенья.
Я страшусь и подумать, как же выражу словом?
Как рука все опишет или трость начертает?
Как поведает слово, как язык мой расскажет,
Как уста изрекут все,что я вижу сегодня,
Что во мне непрестанно целый день происходит?
Среди ночи глубокой, среди тьмы беспросветной
С изумленьем и страхом я Христа созерцаю.
Небеса отверзая, Он нисходит оттуда,
Со Отцом мне являясь и Божественным Духом.
Он один, но в трех Лицах, Три в единстве всецелом,
Трисвятое сиянье в трех Божественных солнцах.
Озаряет Он душу ярче солнца земного,
Просвещает Он светом помраченный мой разум.
Если б ум мой был зярчим, то всегда бы он видел,
Но поверьте, я слеп был — и не видел совсем я.
Потму в изумленье это чудо приводит,
Ибо Он отверзает мои умные очи,
Возвращает мне зренье и дает Себя видеть.
К тем, кто видят, Он приходит как свет среди света,
В светозарном сиянье все Его созерцают.
Ибо зрячие видят в свете Духа Святого,
Кто же Духа увидел, созерцает и Сына,
А кто Сына увидел, тот Отца созерцает[4],
И отец вместе с Сыном созерцаем бывает.
Все сие, как сказал, я происходит со мною.
Несказанное чудо я едва понимаю.
Вдалеке созерцая красоту, что незрима
Из-за яркого света ослепительной славы,
Я весьма изумляюсь, весь объемлемый страхом,
Впрочем, вижу лишь каплю из безбрежного моря.
Но как капля являет всей воды целокупность
(Каковы ее свойства и как выглядит жидкость)
,
Как по краю одежды мы всю ткань представляем,
Как, согласно присловью, “по когтям видно зверя“,
Так и я, созерцая, вижу целое в малом
И Ему поклоняюсь — Самому Христу Богу.
Облегченьем же неким для рассудка служило
То, что я находился от огня в отдаленье,
Чтоб не быть опаленным и всецело сожженным,
Чтоб, как воск, не растаять от огня, — по пророку[5].
Я стоял среди мрака весь окутанный тьмою,
Как сквозь скважину глядя голова не кружилась.
В этой тьме пребывая, ею ум занимая,
Но надеясь, однако, что смотрю я на небо,
И к огню приближаться не дерзая из страха,
Вдруг Того, Кого видел в отдаленье — нашел я,
Кого видел на небе Стефан — повстречал я.
Кого Павел, увидев, ослеплен был[6] — нашел я,
Как огонь несказанный, в недрах сердца горящий.
Трепеща, ужасаясь, я пришел в исступленье
И не мог выносить я нестерпимую славу
В эту ночь ощущений несказанных и странных.
Став беспомощным, слабым, обратился я в бегство:
Скрывшись в помыслах разных, я в гробу поселился;
Привалив вместо камня это тяжкое тело[7],
Я покрылся и скрылся в своих мыслях от Бога -
От Того, Кто когда-то, обретя меня мертвым
И в гробу погребенным, воскресил мою душу.
Я не в силах был видеть неприступную славу,
Потому предпочел я лучше в гроб опуститься
Обитать среди мертвых, пребывая вмогиле,
Чем огнем опалившись, совершенно погибнуть.
Сидя там, подобает мне рыдать непрестанно
И отом всегда плакать, что, любимого Бога
Потеряв, оказался я лежащим в могиле.
Но, живя под землею, как мертвец погребенный,
Жизнь нашел я, и Бога Жизнодавца обрел я.
А Ему подобает непрестанная слава,
Поклонение ныне и всегда и во веки.
[1] В этом гимне, написанном политическим пятнадцатисложником, преп. Симеон рассказывает об одном из своих мистических видений Божественного Света.
[2] Ср. Деян. 7:55-58.
[3] Букв. “по закону природы”.
[4] Ср. Ин. 14:9.
[5] Т.е. “согласно пророку (Давиду)”. Ср. Пс. 67:3.
[6] Ср. Деян. 9:3-9.
[7] Ср. Мф. 27:60.
Комментируя этот стих, архиепископ Василий (Кривошеин) пишет: “Это все та же тема слабости человеческой природы, неспособной встретиться с Богом, усиленная еще платоновским представлением о теле как о могиле” (Преп. Симеон Новый Богослов, с.306).
№ 10 наверх
БЛАГОДАРЕНИЕ БОГУ ЗА ДАРЫ, КОТОРЫХ (СВЯТОЙ СИМЕОН) УДОСТОИЛСЯ ОТ НЕГО.
И О ТОМ, ЧТО ИГУМЕНСТВО И СВЯЩЕНСТВО СТРАШНО ДАЖЕ ДЛЯ АНГЕЛОВ (14; 30)[1]
Хотел бы говорить я, о Владыко, но не в силах.
И что сказать посмею, оскверненный и нечистый
В делах и представлениях и мыслях всевозможных?
Однако уязвляюсь я душой, внутри пылаю,
Сказать желая нечто о Тебе, о мой Владыко.
Но вижу я всего себя, и Ты, мой Боже, знаешь,
Что части все души и тела я растлил грехами,
Грехом всецело сделавшись от самого рожденья.
Взирая на любовь Твою и милость к человеку,
На доброе, что для меня Ты делал ежедневно,
Я голоса лишаюсь и в отчаянье впадаю,
Скорблю и непрестанно сокрушаюсь я, несчастный,
О том, что недостоин я всех благ Твоих небесных.
Когда ж, придя в себя, я захочу умом помыслить
О множестве грехов моих, Христе, и злых деяньях,
О том, что в жизни доброго не сделал ничего я,
Но вместо наказания и праведного гнева,
Которые я должен понести, Тебя презревший,
Таких великих благ меня Ты ныне удостоил,-
Отчаиваюсь снова я и суд Твой представляю,
Ведь каждый день и час грехи к грехам я прилагаю.
Боюсь я, чтобы милости Твои и снисхожденье
Не стали для меня причиной больших наказаний,
Ведь, блага получая, остаюсь неблагодарным,
Как раб лукавый[2] у Тебя, всещедрого Владыки.
Поэтому всему, что подавало мне терпенье,
Всему, что мне надежду жизни вечной доставляло,
Я радовался сильно, как о том один Ты знаешь,
Надеясь на любовь и благодать Твою, Владыко.
Для этого, Христе, Ты и взял меня от мира,
От сродников и братьев отделив и всех знакомых,
Чтоб мне помилованье дать, спасенье даровать мне.
Твоею благодатью наполняемый, имел я
И радость ненасытную и твердую надежду.
Об этих двух дарах Твоих не знаю, что сказать мне.
Они и ум, и душу, о мой Царь, лишают слова,
Все действия и мысли пресекая совершенно,
От преизбытка славы я испытываю тяжесть,
Желая отрешится от всего, о мой Спаситель,
И ни о чем не говорить, и ничего не делать,
И ни к чему из этого совсем не прикасаться.
В себе я поражаюсь, удивляюсь и печалюсь,
Как при таких неизреченных тайнах согласился
Служить я, недостойный, совершая Литургию?
На них смотреть без страха даже ангелы не могут.
Пророки испугались, услыхав о несказанном
Величии, о славе, о безмерном снисхожденье.
Апостолы, святители и мученников лики
Взывают, вопиют, что не достойны дерзновенно
Рассказывать об этом всем, кто в мире пребывает.
Так как же я, погибший, как я, блудный, как, несчстный,
Игуменство воспринял над собратьями моими?
Как сделался священником Божественнейших Таинств?
Служителем как стал Пречистой Троицы Небесной?
Когда кладем на дискос хлеб, вино вливая в чашу
Во имя Твоей Плоти, Слово, и Пречистой Крови,
Тогда Ты Сам бываешь там, о Боже мой и Слово,
Становится хлеб Телом, а вино — Пречистой Кровью,
Наитьем Духа Божьего и силою Владыки,
И мы дерзаем Бога неприступного касаться,
Живущего во свете совершенно непреступном[3]
Не только для природы человеческой и тленной,
Но даже для бесплотных умных ангелов небесных.
А это сверхъестественное действие и дело,
Которое поставлен совершать я ежедневно,
Внушает мне всегда иметь о смерти помышленье.
Итак, оставив радость я опять впадаю в трепет,
Ведь знаю, что ни мне, ни остальным всем невозможно
Достойно Литургию совершать и, плоть имея,
Жизнь ангелов вести и даже быть бесплотных выше,-
Как слово открывает нам и истина являет,-
Чтоб к Богу ближе подойти, чем ангелам воможно,
Ведь мы касаемся руками и вкушаем Бога,
Они же только предстоят Ему с великим страхом.
А суд над братьями, пасти которых я назначен,
Какая вынесет душа? Какой же ум сумеет
Без осужденья каждого испытывать поступки
И все свое служенье проходить без послабленья,
При этом не впадая в осужденье нерадивых?
Мне кажется, никак то невозможно человеку!
Итак, я убеждаюсь, что намного было б лучше
Стать вновь учеником, быть воле одного послушным[4],
Ему служить всегда и дать потом отчет за это,
Чем волям подчиняться многим и служить их нравам,
Исследовать намеренья, испытывать их мысли,
Вникая глубоко во все дела и помышленья,
Ведь и меня ждет суд, и отвечать за них я должен,
Кого пасти я избран Божьим изволеньем.
На том суде ответит каждый за свои поступки:
За то, что в этой жизни сделал доброе и злое,
А я один за каждого ответить буду должен!
Но как хочу помилованным быть, и как спастись мне,
Когда я даже для одной души своей ничтожной
Никак не в силах показать спасительного дела?