Царь и Революция

Но вскоре- многие из этих «социалистов», столкнув­шись с необыкновенными трудностями социальной про­паганды в России, вновь бросились в политическую борь­бу и даже в террор. Некоторые из них объясняли эту перемену позиции чувством мщения; правда в том, что большинство решительно не знали, с чего начать, в какую броситься сторону, и пускались по очереди то в социаль­ную агитацию, то в политическую деятельность.

Но какова бы ни была их практика, все революционеры рассматривали и до сих пор рассматривают феномен царизма очень сходным образом: они видят в нем чисто политическую форму правления, подобие европейского абсолютизма. В своей борьбе против самодержавия они сражаются с идеей имперского правительства, которая дей­ствительно содержится в идее царизма, но далеко ее не ис­черпывает. Что же до тех, кто старался средствами пропа­ганды социальных истин объяснить народу безвыходность его экономического положения, то они также не отдавали себе ясного отчета в связи, соединяющей народное созна­ние и идею царизма, и в том, что условия жизни народа во всей их совокупности находятся в роковой зависимости. Порочный круг, в котором долгие годы металась наша революция, даже в наши дни не вполне разорван. Благо­даря уступкам правительства, завоеванным кровью этих героев, революционное движение вышло из тени, услож­нилось, раздробилось, окрасилось во множество оттенков и распространилось по всей России. Сейчас труднее чем когда-либо ясно разобраться и описать относительно про­стую схему этого движения. Согласные в отрицании, пар­тии расходятся насчет положительного идеала; согласные в программах, они расходятся в вопросах тактики. Так что приходится отказаться от попытки дать детальную карти­ну все этой путаницы: эта задача превыше наших сил.

Два эти тече­ния все более перемешиваются, и надежда увидеть их вскоре окончательно слившимися становится все более и более обоснованной. Но для этого нужно, чтобы из са­мого средоточия революционного движения, от его деяте­лей, к какой бы партии они ни принадлежали, вышло ясное ощущение единого характера царизма; надо понять, что царизм держится благодаря этому характеру; надо, од­ним словом, понять, что такое русский "царизм".

Если действительно речь идет о снискании свободы и человеческого достоинства не только для населения на­ших окраин, но и для народа центральной России, то что же делать?

Надо ли поднимать народ с помощью социальной про­паганды, чтобы он, революционным образом изменив свои экономические условия, сбросил абсолютизм? Или же на­до вести его сначала к свержению абсолютизма, чтобы сде­лать возможным это изменение экономических условий?

И в том, и в другом случае ясно, что народу в равной степени необходимо обрести новое мышление. Ибо мы только и слышим разговоры об истинной революции, то есть революции «снизу». Все наши революционеры всегда были согласны, что лишь революция «снизу» достойна имени окончательной революции.

Широкие народные массы пока не видят иллюзорного характера дарованных или обещанных реформ; и это при­знак того, что революции «снизу» пока не существует. Мо­жет быть, она настанет завтра, но может быть не настанет никогда. Во всяком случае, сегодня ее еще нет. Все, что было дано «сверху», было дано в ответ на просьбы, угрозы и требования; но это было именно даровано, пожаловано; это не было взято с сознанием права. Народ принял эти пожалования. А когда народ просит свое правительство дать ему что-либо и принимает данное, это значит, что он ему еще верит. Пока Россия считает, что царизм может даровать ей те или иные свободы, она верит в царизм. По­ка крестьяне грезят, что царь может дать им землю, они верят в царя. Они верят именно в самодержавного царя, в его божественную власть на земле, над землей.

Что же до самого царизма, он верит еще, что имеет та­кую власть, хотя его теперешний представитель, Николай II, кажется не отдает себе в этом ясного отчета.

Рано или поздно, сами исторические факты, сама реаль­ность приведут нас к мысли, что царизм — это больше, чем политический абсолютизм, чем форма имперского правле­ния, действующая над экономической жизнью нации и ме­шающая развитию общественного сознания народа.

Царизм охватывает политику и экономику, но он шире их. Народ сотворил его всей своей душой и телом; он по­местил туда всего себя; он выразил в нем всю свою веру, свою глубокую потребность в небесном счастье на земле. Поскольку он не мог создать всемирной правды, народ со­здал в офомном внутреннем порыве ложь столь же широ­кую и всемирную.

Достоевский, Владимир Соловьев, славянофилы и рево­люционеры, несмотря на разделяющие их разногласия, все сходились в одном ощущении, что их народ создаст нечто значительное, уникальное, никому пока неведомое. Впол­не вероятно, что этот «народ-богоносец», как называл его Достоевский, на самом деле станет носителем не Бога, но Демона. Израиль, удалившись от Бога, впал в не слишком опасное идолопоклонство «золотому тельцу». Эти мелкие боги принесли ему лишь временные неприятности. Рус­ский народ старается создать себе воплощенного Бога, жи­вого идола, постоянно сущего, нерукотворного, человеко­подобного Бога, Мессию: это самодержавный царь, которому прелаты православной церкви могли бы писать, как Петру Великому: «Ты наш воплощенный Христос»...

Пока в народе жива эта идея самодержца, он не сможет действительно развиваться и радикально изменить свое самосознание. Доказательства же того, что эта идея жива, дает нам сам факт существования царизма. Самые про­стые, самые светлые идеи социалистов не смогут войти в душу и плоть народа, пока эта душа не будет освобожде­на от наполняющей ее лжи. Но если бы народ понял всю глубину антихристианской лжи царизма, он сразу же по­рвал бы с ним. Народ, достаточно сильный, чтобы создать такую ложь, имеет силы и чтобы ее разрушить.

Известный революционер Яков Стефанович сумел с помощью поддельных императорских бумаг поднять ты­сячи человек и обманом взять с крестьян присягу. Когда дело было раскрыто, крестьяне испытали небывалую ярость и никогда не простят того, кто обманом толкнул их на святотатственную ложь. Русский народ до удивитель­ной степени чувствует и ненавидит любую насмешку над святынями. Если бы завтра кто-нибудь, хорошо понявший что есть царизм, мог и осмелился открыть народу, что это не только политическая или экономическая ложь, но что это также и ложь святотатственная, то возможно, что по­слезавтра не осталось бы и следа от царизма. Но револю­ционеры до сих пор никогда не имели достаточной силы религиозного сознания, чтобы сказать тем, кому жертвова­ли своей жизнью: «Ваша вера напрасна! Смотрите, не Бога вы почитаете, а человека как и вы, слабее вас. Из веры в во- человеченного Бога вы сделали веру в Человекобога. Вы давно отступились от Христа; более того: вы приняли Ан­тихриста. Ваша жизнь не только темна, грязна и ничтож­на; она еще и святотатственна. И, может быть, оттого, что она святотатственна, она так темна и ничтожна».

Но, скажет кто-нибудь, это грубая пропаганда суеверия. Говорить мужику об Антихристе, создавать и распростра­нять легенды, это еще хуже, чем увлекать его с помощью поддельных «орленых» бумаг. Но тем, кто отказывается признать идеалистическую сторону вопроса, кто далек от его настоящей психологии и порыва народной души, я не предлагаю такой пропаганды. Она кончится так же безус­пешно, как и у Стефановича} Мне только кажется, когда я думаю об истории нашего ^революционного движения, что единственной, способной вызвать революцию «сни­зу», могла бы быть пропаганда идей, радикально опровер­гающих заблуждение самодержавия и изменяющих до са­мых глубин народную психологию. Эта революция не подготавливала бы путь социалистическим идеям, пони­маемым как земная правда и земная организация, она бы лишь освежила эти идеи в душе всего народа, поскольку они там уже живут.

Грубая пропаганда! Но вожди многих партий ведут про­паганду гораздо более грубую и даже намеренно грубую, поскольку они по большей части говорят только то, что они считают приемлемым «для масс». Многие из них на деле пошли в своих учениях не далее плоского и наивного материализма; что же до тех, кто идет дальше и вынаши­вает мечту о Сверхчеловеке, то не думаю, что они помина­ют о ней в своей социальной и революционной пропаган­де. «Мы говорим, — признаются они, — только то, что приемлемо „для масс", а не то, что приемлемо для нас са­мих». Несмотря на добрые намерения, в этом есть опас­ность: опасность глубокой пропасти между ведущими и теми, кто за ними следует, особенно если первые, как часто мы видим, остаются слишком далекими от психоло­гии вторых и произвольно определяют, что эти последние поймут, а чего нет. Так устанавливаются отношения, нена­дежные и вредные, между теми кто «наверху» и теми кто «внизу». Мы все чувствуем важность революционной про­паганды в России. И именно потому, что пропаганда есть вещь святая, необходимая и справедливая — особенно грустно видеть, что часто она бесплодна.