Царь и Революция

История Предсоборного присутсвия, отчеты которого опубликованы, показала, насколько эти иллюзии были наивны. Единственным результатом было участие свет­ских лиц в работе собора, но в консультативном порядке; само их избрание должно было быть ратифицировано епи­скопами. С другой стороны, подавляющее большинство решило восстановить патриаршество. Делая это, церковь действовала очень логично и в совершенном согласии с традициями православия.

Демократическая идея — а что прямо следует из изби­рательного права, как не применение этой идеи — совер­шенно чужда православию, которое, как и католицизм, основано на суровом иерархическом начале. Организация церкви идет сверху вниз, а не снизу вверх. В этом отноше­нии католицизм и православие неумолимы, и смешно по­лагать, что православие может сделать малейшую уступку «духу времени». Оно тем самым перестало бы быть самим собой, отреклось бы от себя. Вся его история, как и исто­рия католицизма, свидетельствует об этом.

Когда Папа Пий IX принял в 1871 году французских па­ломников в Риме, он им между прочим сказал: «Что угне­тает вашу родину, что ей мешает снискать божественную благодать, так это смешение принципов. Я не боюсь пре­зренных коммунаров, сбежавших из ада; мой главный враг — это католический либерализм, эта обреченная система, мечтающая об объединении двух несовместимых вещей: церкви и революции. Я его уже осудил и осужу еще сорок раз, если понадобиться».

Эти слова точно определяют отношения католицизма с историей, прогрессом, культурой.

Может показаться, что Лев XIII оставил принципы сво­его предшественника, но это очевидная ошибка. Более ловкий и гибкий, чем Пий IX, он согласился с духом вре­мени не для того, чтобы ему покориться, но чтобы ис­пользовать его к вящей славе католицизма.

Лев XIII отнюдь не отказался от принципов Пия IX, и его многочисленные энциклики (например, «Libertas», «Immortale Dei» и многие другие), в которых он категори­чески осуждает свободу совести, слова, образования, яв­ляются ничем иным, как повторением изложенного в «Quanta сига» и «Syllabus». Тактика и дипломатия могут варьироваться в зависимости от личных качеств и склон­ностей викария Христова, но сущность папства остается незыблемой и непримиримой. Пришествия на папский престол человека более простого и искреннего было до­статочно, чтобы все увидели, что католицизм неприми­рим по самой своей сути. Ватиканский собор 1870 года вызвал сильное шатание; он спровоцировал раскол в са­мой церкви; но эта ничтожная схизма не увлекла народ­ные массы, и шатание светских лиц оказалось безоснова­тельным. Непогрешимость была всегда присуща Папе. Даже русский, Владимир Соловьев хорошо это понял и в своей книге «Россия и всемирная церковь» привел многочисленные выдержки из посланий Папы Льва Вели­кого, уже вполне включавших в себя догмат о непогреши­мости. Позиция восточной церкви по отношению к духу времени совершенно аналогична.

Если идеал святости, личного спасения и милосердия различны в обеих церквях, если Фома Аквинский и Игна­тий Лойола принадлежат к католическому типу святости, а Франциск Ассизский тип скорее православный, то со­циальный идеал обеих церквей одинаков. «Syllabus» явля­ется католическим в той же мере, как и православным. Ре­гламентирующие акты русских православия и самодержа­вия ничем не отличаются.

Многочисленные манифесты русских самодержцев, читанные с амвонов церквей, и синодальные послания «смиренных епископов» до неразличимости похожи на папские энциклики. Всякий Папа благословил бы посла­ние Синода после 9/22 января 1905 г., или всевозможные анафемы мятежникам. Одинаковые причины определяют сходные следствия. В обеих церквях метафизика, сопря­жение церкви с мирским, связь, соединяющая Божье и Кесарево, в сущности одинаковы.

Папа на Западе, Царь на Востоке. Разделение двух цер­квей произошло не по догматическим причинам; немного доброй воли могло бы сгладить разницу по поводу филиокве, и православная церковь могла бы легко согласиться, что в этом вопросе истина была на стороне католицизма. На самом же деле речь шла о том, признать ли главой цер­кви римского Папу или византийского императора. На Западе теократический идеал воплотился в римском пре­лате, который к священническому сану прибавил языче­скую власть Цезаря-Бога. На Востоке наследник римских императоров объявил себя верховным понтификом церк­ви. Историческое христианство таким образом создало двух сходных земных богов, пред которыми простерлось в поклонении.

Римский Папа и помазанник (xpimoQ Божий византий­ский император, захватившие власть настоящего главы цер­кви, Христа-Царя, оба суть узурпаторы. Здесь нет никакого метафизического различия; разница чисто историческая, и ее последствия повлияли на судьбы Запада и Востока.

Соловьев в особенности осуждает православие за эту не­способность реализовать теократический идеал в государ­ственном механизме. «Православие, — говорит он, — отде­лило религиозное общество от светского. Первое удалилось в монастырь, оставив простор языческим законам и стра­стям». Возлагать на православие исключительную ответст­венность за это внутреннее противоречие глубоко неспра­ведливо. Католицизм добился не более, чем православие, в превращении идеала личного спасения и аскезы в идеал одновременно и религиозный, и общественный, отвергая государство как общество, основанное на насилии.

Православие, создавая и воплощая идеал истинной личной святости, с особым сладострастием подчинилось светской власти. Оно ударилось в общественный квие­тизм и ограничило себя пассивным благословением наси­лий государственной власти.

Противоречие, которого христианство не смогло разре­шить в ходе своего исторического развития, наиболее яс­но проявляется в православии. В католицизме оно скрыто за довольно активной, но совершенно поверхностной, об­щественной работой и сильной церковной организацией. Но если углубиться в историю социальной роли католи­цизма, то станет видно, что его попытки создать христи­анское государство были не более успешны, чем у право­славия. И если церковь не заставила Ренана умереть на костре, как Джордано Бруно, то это потому, что она не могла этого, а не потому, что не желала. До настоящего времени Папы не признали единства Италии, и чтобы это подчеркнуть, не покидают Ватикана. Но если невозмож­ное произойдет, если Папа вернет себе светскую власть, замок Святого Ангела наполнится политическими заклю­ченными, как сейчас Шлиссельбургская крепость.

В то же время, если современные православие и като­личество хотя бы в какой-то мере освободятся от чисто языческих страстей, то это произойдет исключительно благодаря влиянию светской «атеистической» власти.

Историческая эволюция народов совершается незави­симо от церкви. Языческое государство, развиваясь вне всяких конфессий, постепенно возвысило смертное, ин­дивидуальное достоинство человека, которому церковь должна была сохранить достоинство истинное, бессмерт­ное. Государство, со своим земным, «атеистическим», чи­сто человеческим идеалом, возложило на себя труд, кото­рый должна была бы выполнить церковь. По совести, Французская революция и нынешняя русская революция ближе к Христу, чем автор «Syllabus» или наши «смирен­ные отцы», святотатственно благословившие 9/22 января, день, навеки позорный для русского самодержавия.

Но думать, что православие может отказать в религиоз­ной санкции актам самодержавия, было бы настоящей утопией. Чтобы осудить самодержавие с религиозных по­зиций, надо порвать с существующей церковью, так же, как те, кто не согласен с Папой, должны покинуть католи­цизм. Понимая это, государство на Западе постепенно от­делится от церкви. В то время как Папа пытался остано­вить историю и лелеял надежду, что она действительно может остановиться, государство развивалось собствен­ными силами, заменяя псевдо-теократический идеал цер­кви другим, чисто человеческим: рай на земле. Поскольку церковь сохраняла неподвижность, исходя их иерархиче­ского принципа, восходившего к единству личности гла­вы церкви и государства, то государство светское, языче­ское, поднялось постепенно до концепции демократии, выборной иерархии, власти, основанной на воле народа, всех. Отношения церкви и государства были закреплены в конкордатах. Власть государства отделилась от власти церкви. Международное господство Папы создавало воз­можность таких договоров. Но в России эта «теория со­гласования», как ее называют канонисты, не могла найти применения. У нас нет главы церкви с возможностями, сходными с царскими, с которым можно было бы заклю­чать соглашения. С точки зрения публичного права, все русское духовенство подчинено Царю, одновременно яв­ляющемуся главой государства и церкви.