Троицкие листки

Потом, собравшись с силами, она покрыла поцелуями эти покинутые камни, с горячим чувством припадала к ним, словно к ручью, утоляющему пламенную жажду, ручью, которого так долго искала... Проходя далее, она с трудом отрывалась от каждого святого места, и то лишь затем, чтобы преклониться пред другим.

Мы не станем следовать по всему пути Павлы и пойдем за ней прямо в Вифлеем. Вифлеем, родина Давида и Христа, был тогда простой деревней, только над Вертепом возвышался великолепный царский храм. Здесь по витой лестнице она спешно спустилась в Вертеп. Распростершись на каменном полу, погрузившись в созерцание великого таинства, совершившегося на этом самом месте, Павла пришла в тот неописуемый восторг, когда человек, забывая все окружающее, переносится духом в иной, неземной мир, в мир видений. "Клянусь тебе, — говорила она Иерониму, стоявшему возле нее на коленях, — я вижу Святаго Младенца. Вот Он, Дева Мать берет Его в Свои объятия, с какою нежностью заботится о ней престарелый Иосиф! Я слышу первый крик Младенца; вдали раздаются шаги пастухов и пение Ангелов...". И Павла плакала, радовалась и молилась в одно и то же время. Она вспоминала все пророческие места Писания и говорила их, как они ей приходили на память — по латыни, по-гречески, по-еврейски, и сама в пророческом восторге взывала: "И я, негодная, грешница, сподобилась целовать ясли, в которых плакал Господь-Младенец, молиться в той пещере, где Дева Отроковица родила Дитя Господа! Здесь будет мое жилище, потому что мой Спаситель избрал здесь Свое; отечество моего Бога будет местом и моего покоя!"

Все места в Вифлееме и окрестностях она осматривала как родные, с радостным волнением. А когда ей подле Хеврона предложили взглянуть на один старый город, прославленный ученостью жрецов и левитов, она улыбаясь сказала: "Ученый город! Нет, мы не нуждаемся в нем. Можно пренебрегать буквою убивающей, когда есть Дух Животворящий".

Мы не последуем за ней в ее путешествии по всей Палестине, Самарии, Галилее, где часто она шла пешком по каменистым тропинкам и взбиралась на самые высокие горы. Довольно сказать, что везде она горела тем же пламенем веры, везде сострадала несчастным, проливала слезы и молилась о всех. Посетив потом Египетскую пустыню и подвижников в ней, она возвратилась в Вифлеем, чтобы поселиться в нем с своею дочерью навсегда. Здесь она прожила 20 лет. Сначала она приютилась в тесном странноприимном домике и три года строила келлии, монастыри, гостиницы по дороге, где некогда Мария и Иосиф не нашли места, где приклонить голову. Основав женскую общину, она сама вступила в нее с своей дочерью. Здесь эти две женщины, которые не могли прежде терпеть уличной грязи, которым очень трудно было ходить по неровной почве, которых носили слуги, для которых тяжела была шелковая одежда, — эти женщины, теперь одетые в скромное грубое платье, приготовляли свечи для дома Божия, топили печь, мели полы, чистили овощи, готовили кушанья, накрывали столы, подавали чаши, проворно ходили туда и сюда и, сравнительно с прежним, стали здоровее и сильнее. Мать не уступала своей дочери ни в трудах, ни в заботах. И среди множества сестер, собранных ею из всякого сословия, она по одежде, по голосу, по виду и приемам казалась самой низшей из всех.

На кровати своей она не знала мягкой постели даже во время жесточайшей лихорадки. Разостлав полость, она спала на жесткой земле. Но в отношении к другим, даже самым простым людям, никого не было снисходительнее ее, никого не было приветливее. Бедным она помогала, богатых уговаривала к помощи. Одалживая других, она часто сама делала заем, чтобы никому из просящих не отказать в помощи. Она дала обет Христу — раздать все свое богатство, самой умереть нищей, не оставить дочери ни одной копейки и лечь в свою могилу в чужом саване. "Если попрошу я, — говаривала она, — найдутся многие, которые дадут мне; а если этот бедняк не получит от меня, которая может дать ему, и умрет, — с кого тогда взыщется его жизнь?"

В обители ее каждый день в 3-м, 6-м, 9-м часу (считая по-восточному), вечером и в полночь собирались сестры и пели псалмы в обширной зале, а по воскресным дням ходили в церковь. Молодых, резвых девиц она смиряла постом; если видела какую-либо разряженную, она печально обличала и говорила, что "роскошь одежды и нега тела — признак нечистоты души". Когда заболевали другие, она доставляла им в изобилии все и даже кормила мясною пищею; но когда сама заболевала, она ни в чем не ослабляла своей строгости к себе. Вот она, с истомленным, старческим, дряхлым, маленьким телом заболела жестокой горячкой в июле, только Бог мог сохранить ее. Кое-как стала она поправляться, врачи предписали ей пить легкое вино, чтобы не развилась водяная, пресвитер Иероним упросил патриарха, чтобы он святительским словом убедил и даже принудил ее пить вино. И когда патриарх после долгих увещаний вышел от нее, Иероним спросил его, что он успел сделать, — патриарх отвечал: "Я так успел, что меня, старого человека, она почти убедила не пить вина...".

После таких 20-летних подвигов, она, наконец, заболела предсмертной болезнью и радовалась. Уже много лет она повторяла слова Апостола: «кто мя избавит от тела смерти сея?»—а теперь, когда только в груди ее трепетал огонек жизни, она шептала стихи из псалмов: «Господи, возлюбих благолепие дому Твоего... Коль возлюбленна селения Твоя, Господи сил!» На заботливые вопросы близких она отвечала по-гречески, чтобы сильнее уверить их, что она нисколько не печалится и на смерть смотрит спокойно. До самой последней минуты, уже бессильная поднять руку, она, положив палец на уста, творила на них крестное знамение. Последним словом ее было: "Верую видети благая Господня на земли живых". И вот, вместо плача и рыданий, над телом усопшей запели на разных языках псалмы, ее несли на руках своих епископы, другие епископы несли впереди лампады и свечи.

Похоронили ее тут же, подле Вертепа, под церковью. И еще до сих пор цел надгробный камень над нею; на камне — надпись, начертанная Иеронимом, и благочестивые поклонники покланяются ее святым останкам. Рядом с нею почивает ее блаженная сподвижница — дочь Евстохия.

474. Святой инок – труженик для отечества

В юго-западном притворе Троицкого Собора Сергиевой Лавры, там, где, по преданию, была келлия преподобного Сергия, у окна под спудом почивают мощи одного из достойнейших настоятелей сей святой обители — преподобного Дионисия, Радонежского чудотворца. Это был не только великий в своем смирении инок-подвижник, но и преданнейший сын Русской земли, один из тех крепких борцов за ее целость и благоденствие, каких Господь посылал ей в годину тяжких испытаний в лице смиренных служителей Святой Церкви Православной. Вот краткие сведения о его жизни и подвигах.

Преподобный Дионисий, в миру Давид, урожденец г. Ржева, еще в отрочестве отличался скромностью: избегал детских игр и шалостей, терпеливо переносил обиды нелюбивших его за это сверстников и с усердием учился грамоте. По желанию родителей он вступил в брак и за свое благочестие был рано удостоен священства. Но семейным счастьем ему пришлось недолго утешаться; в течение шести лет Бог призвал к Себе его жену и двух малюток, и он, свободный от мирских забот, принял монашество с именем Дионисия в Старицком Богородицком монастыре. Там он скоро был сделан казначеем, а в 1605 году и архимандритом обители. Чрез пять лет Патриарх Гермоген перевел его на место настоятеля Троицкой Лавры, которая еще не оправилась после осады поляков и нуждалась в хорошем благоустройстве.

Ужасное и тяжкое то было время для Русской земли, время, которое русский народ в своей памяти прозвал "лихолетьем". Москва была в руках поляков. Народ страдал от зверства польских и казацких шаек. Толпы русских людей обоего пола, нагие, босые, измученные, бежали к Троицкой обители, как к единственной, выдержавшей напор врагов, надежной защите. Одни из них были изуродованы огнем, у иных вырваны на голове волосы; множество калек валялось по дорогам: у одних были вырезаны ремни кожи на спине, у других отсечены руки и ноги, у иных были следы ожогов на теле от раскаленных камней. Архимандрит Дионисий посылал монахов и монастырских слуг подбирать несчастных по окрестностям, привозить в монастырь и лечить. Для этого он приказал выстроить больницы и странноприимные дома; приказывал всех кормить, поить, лечить, давать одежду и обувь. Он решился употребить на доброе дело всю монастырскую казну. "От осады большой Бог избавил нас, — говорил Дионисий, — а что если за леность и скупость еще хуже смирит? Что у нас есть хлеба ржаного и пшеницы, и квасов в погребе, — все отдадим, братие, раненым людям, а сами будем есть хлеб овсяный; и без кваса, с одной водой, не умрем!"