Страница 112 из 154
Не только душой, но и очами твоими пусть управляет любовь к Богу; пусть не двоятся твои взоры между бесстыдными зрелищами и святою ревностью. Приучи глаз твой не видеть ничего кроме небесных красот, так чтобы ты мог говорить: «К Тебе возвожу очи мои, Живущий на небесах» (Пс. 122:1)! Слух твой приучи не к шуму, не к крику, но к божественному закону, говоря: «приклоню ухо мое к притче» и «и услышу его» (Пс. 48:5; 90:15). Не лестью и угодливостью внушены мои слова, но сознанием долга: мой долг — учить и вразумлять вас. Угодливость не приносит никакой пользы, а вразумление весьма полезно. Не пленяйтесь беспорядочными зрелищами, не оскверняйте своих мыслей чуждыми песнями. Ты можешь обуздать свои мысли, хотя бы привычка и увлекала тебя в ту сторону. Ты не раб, а свободный, и не насильно берут тебя в плен и порабощают, но ты сам по своей воле продаешь себя греху. Не оправдывайся словами апостола; когда укор истины дойдет до твоего сердца и обличит его тайны, не вздумай сказать в ответ: разве я выше Павла, говорящего: «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю»? Не извращай божественных слов, что тебе так привычно делать; не клевещи на славу апостола, в угоду своей страсти. Многие, стараясь прикрыть свои грехи, нередко ссылаются на только что приведенные нами слова апостола.
Павел, говорят, сосуд избрания, всегда управляемый Духом Святым, сказал: «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих» (Рим. 7:22, 23). Всякий грехолюбец непременно хочет найти лицо, всеми уважаемое, которое могло бы разделить с ним его грех; охотно прибегают в таких случаях к апостолам, не в укор им, но в оправдание самим себе. Сказал, говорят, Павел: «знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе» (Рим. 7:18). Если даже в Павле не живет доброе, то как, говорят, требовать, чтобы обитало добро во мне? Как я могу быть участником добра? Может ли во мне быть добрый корень? Если такой великий муж был пленяем законом греховным, как он сам заявил, что же остается мне, жалкому рабу греха? И вот, во избежание двух зол — оклеветания апостольского слова и притупления в самих себе стыда за грех, нам необходимо раскрыть заключающуюся в словах апостола мысль во всей ее полноте, вникнуть в ее развитие. При всяком сомнении относительно понимания Священного Писания нужно обращаться к контексту речи, к общему смыслу данного места.
Когда известно, к кому обращена речь, о чем и с каким намерением говорится, — тогда не трудно уже бывает установить и точное, безошибочное понимание данного места.
2. Апостол (постараюсь говорить кратко и ясно) живописует образ вообще человека, как он был создан в начале, как был под законом и как был освобожден благодатью, — живописует словом, как бы на картине. Итак, чем был Адам до заповеди и чем он стал после заповеди? Каким он был в подзаконном состоянии, и какая произошла в нем перемена под благодатью? И как если я сегодня скажу: Бог сотворил нас по образу и подобию своему, но преступив заповедь мы были изгнаны из рая, — не о себе самом говорю я это, но только отношу к себе то древнее повествование (ведь ни рая я не видел, ни изгнанию из него не подвергался, а только для живейшего представления того, что испытал наш праотец и первовиновник нашего несчастья, я употребляю такие выражения, как: я был создан, я пал, я изгнан из рая, я был под законом, я призван вновь), — так и Павел рассуждает об Адаме, каким он был до заповеди закона (подразумевая закон, данный в раю), и говорит от лица Адама: «я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил» (ст. 9). Разве Павел был древнее закона? Нет, он процвел после всех, воспитанных под законом, он жил после явления Спасителя. В таком случае как же он полагает себя раньше закона, если он жил после? Ведь из его слов выходит, что он древнее закона: «я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил»? Неужели заповедь появилась позже Павла?
И если кто подумает, что хотя закон был и до Павла, но сам он жил без закона, проводя жизнь языческую, и только потом уже подчинился закону, то и такое предположение не оправдывается историей. Павел никогда не жил вне закона: он был, по его собственным словам, «обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, Еврей от Евреев, по учению фарисей» (Фил. 3:5). Так когда же он жил без закона? «Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь…» Какая заповедь? Гласящая: «от всякого дерева в саду ты будешь есть» (Быт. 2:16). «Когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер». Смотри, как на весы полагает он грех и праведность: когда соблюдается заповедь, грех умерщвляется; напротив, когда грех распространяется, человек умирает. Словами: «когда пришла заповедь, то грех ожил» апостол показывает, что до падения грех был мертв. А под грехом у апостола разумевается не грех в собственном смысле, но дьявол. Почему же называет он грехом дьявола? Потому, что тот был наставником греха. Мы неизбежно впали бы в заблуждение и погрешили бы против истины, если бы не обратили внимания на особенность словоупотребления, свойственного Священному Писанию. А Писание именно имеет обыкновение прилагать к дьяволу наименование греха. Почему? Потому что он наставник, виновник и посредник греха.
Равным образом и Спасителя Господа нашего Иисуса Христа называет Писание правдой, не как дело правды, но как Учителя правды, почему и говорит о Нем Павел: «Который сделался для нас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением» (1 Кор. 1:30). Итак, как Христос наименован правдой, поскольку Он был источником правды, так и дьявол, бывший причиной и виновником греха, от греха же и получает название. «Грех ожил, а я умер; и таким образом заповедь, [данная] для жизни, послужила мне к смерти» (ст. 10). Бог дал Адаму заповедь не для того, чтобы он умер, но для того, чтобы он жил. Итак, заповедь, данная мне для жизни, обратилась ныне в смерть, не потому, что она изменилась сама в себе, но потому, что я своим преслушанием нарушил ее животворность. Должно тщательно вникнуть во все стороны этого вопроса. Необходимо это в виду того, что враг Писания, не воспитанный в духе благочестия, тотчас выступает с возражениями. Что же, говорит он, Бог не знал, что Адаму предстоит падение? Не предвидел, что он не соблюдет заповеди? Не предвидел, что он будет обольщен змеем? Для чего же дал Он заповедь тому, кто ее не сохранил? Должно знать, что Бог знает все, и дает законы, имея ввиду не только того, кто их преступит, но и того, кто будет их исполнять.
Предвидел Он деяния апостолов, предвидел славу мучеников, подвиги исповедников, соборы монахов, предвидел процветание церквей, предвидел собор пастырей, предвидел всех, во истине предстоящих этому жертвеннику. Итак, что же? Следовало ли — в предведении стольких благ — давать жизнь созданию? «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею» (ст. 11). Грех, то есть дьявол. «Взяв повод». Как именно? Бог сказал: «от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:16–17). Дьявол, воспользовавшись этою заповедью как предлогом, измышляет клевету и говорит человеку: «знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, вы будете, как боги» (Быт. 3:5), и потому запретил вам. Клевещет на Бога из зависти и самого Бога представляет завистником. Бог, говорит, не хочет, чтобы вы сделались равными Ему, и потому запретил вам касаться дерева, плоды которого могут дать вам богоподобие. «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил». Хорошо сказано: «обольстил», потому что не истину возвестил, но обманул, и через то умертвил. Обман породил смерть, потому что создание не было смертным. Многие держались и такого мнения, что Бог сотворил человека смертным; но это неправда: создание не было смертным. Хотя оно и было перстным, но создано было бессмертным.
Если бы человек создан был не бессмертным, а смертным, то как бы получил он по суду Божию то, что имел по природе? Если он был смертным, почему Бог наказанием за преслушание полагает ему смерть? «В день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». Очевидно, до вкушения он был бессмертным. А если он был смертным и до вкушения, то в этих словах не было бы истины, они были бы обманом; да и какой смысл — угрожать тем, что я уже имею? Никто не станет угрожать человеку сном, который дан ему по природе, никто не угрожает пищей, потому что вкушение ее свойственно человеку по природе; а Бог стал бы угрожать смертью? Очевидно, за грех постигло создание то, чего оно не имело по природе. Если бы Адам соблюл заповедь, пребыл верен божественному закону, не было бы и смерти. Это подтверждается и тем изречением Премудрости, что «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих. Завистью диавола вошла в мир смерть» (Прем. Сол. 1:13 и 2:24). Потому будет вполне согласно с истиною утверждать, что смертным наше естество стало вопреки природе, и что воскресением нам возвращается то, что свойственно нашей природе. Потому–то оно и есть воскресение, восстановление, что поврежденное грехом и падшее создание восстановляет оправданием. Если бы Адам соблюл заповедь, он остался бы живым. И что ручается за то, что эти слова не простая догадка, более или менее вероятная?